Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
– И на каждого посетившего усыпальницу Хазрата Султана[261], – как во сне слышала Нурсолтан надтреснутый голос старого суфия, – снизойдёт благодать, и отступят болезни, и исполнятся праведные желания…
Как бы хотела она оказаться в далёком Тюркестане и просить святого Яссави за своих детей. Но хан Менгли не желал отпустить её даже в Мекку, и сколько не просила она его, уходил от ответа. И тогда шептала она в надежде добиться своего, шептала про себя: «О могущий ночь тёмную в день ясный превратить, а землю всю – в цветник благоухающий; о могущий всё трудное на белом свете сделать лёгким…» И верила, подобно ребёнку, что исполнится её мечта, и помогут ей слова святого, как помогли они когда-то хромому Тимуру.
Глава 5
А на следующий год крымская валиде озаботилась судьбой самой красивой дочери хана Менгли – Айше. Девочке едва исполнилось четырнадцать, но расцвела она так, что радовала глаз любого, кому посчастливилось лицезреть её красоту. Повелителя беспокоило переменчивое настроение султана Баязета. Он, словно затаившийся в траве змей, от которого в любой момент можно было ожидать смертельного броска. Нурсолтан знала о тревогах мужа, потому и явилась однажды в его кабинет с неожиданным предложением.
– Повелитель сердца моего, а не думали ли вы породниться с могущественным султаном?
– Породниться? О чём ты, Нурсолтан, ведь мой сын женат на двоюродной сестре покойного султана.
– Кто об этом помнит, повелитель? Подумайте о будущем. У вас есть дочь-красавица, а у султана Баязета – сын, который, возможно, станет будущим повелителем османов. А если у Айше родится сын…
– О, как далеко ты заглядываешь, дорогая!
– Случись всё так, как я задумала, и тогда крымские ханы перестанут опасаться за свою судьбу. Подумайте об этом, душа моя!
С того дня валиде принялась за хлопоты, связанные с устройством задуманного брака. Вскоре юная невеста была отправлена в Турцию, где и сочеталась браком с османским принцем Селимом. А меньше чем через год у Айше Султан родился сын – шахзаде Сулейман[262].
Летом 1495 года московская великая княгиня встречала в Москве семью знатного грека византийских корней Феодора Ласкира с сыном Дмитрием. Свита царевны всё росла. Пять лет назад, в свой последний приезд, родной брат – царевич Андрей выдал в Москве замуж за князя Верейского единственную дочь – Марию. Сам царевич Андрей вскоре умер в Риме. Смерть брата опечалила Софью Фоминишну, и она ещё более приблизила к себе царевну Марию. Ценила протекавшую в жилах молодой женщины кровь Палеологов и забывала о второй, неблагородной её половине, которая досталась царевне от матери – распутной гречанки.
Два года назад Москва горела в очередном страшном пожаре. Сгорели и царские деревянные терема. Беда эта убедила великого князя в необходимости строить каменные палаты. Первую из них возвели под руководством Аристотеля Фиораванти и назвали её Грановитой. Москва росла и хорошела, удивляла своим размахом и красотой заезжих путешественников и послов. Софья Фоминишна любила вспоминать и рассказывать всем, как германский рыцарь Поппель был поражён видом столицы неведомого в Священной Римской империи Московского государства[263]. Поппель поведал германскому императору Фридриху III о том, что за Русью Польско-Литовской есть другая Русь, которая не зависит ни от татар, ни от поляков. И что государь той, Московской Руси, сильнее и богаче короля Казимира.
– А вскоре, – рассказывала Софья Фоминишна своим очередным слушателям, – явился посол Габсбургов к супругу моему и просил руки дочери нашей для племянника правящего дома. За этот брак в вознаграждение хотел даровать император супругу моему королевский титул.
Слушатели, по большей части кумушки боярские да жёны знатных греков, охали, взмахивали откидными рукавами расшитых мелким речным жемчугом шушунов[264]:
– И что же государь наш батюшка? – любопытно выспрашивали они, хоть и знали уж стороной, слышали не раз эту историю.
– А государь наш отвечал достойно, – продолжала царевна Софья, – благодарил за любезное предложение. Но говорил, что ни в чьих титулах не нуждается, так как от самого Господа Бога имеет постановление на власть над своим народом. И постановление это и отцы его имели, и дети будут иметь!
Царевна с гордостью оглядывала своих слушательниц и непременно добавляла, что, женившись на ней, наследнице византийского дома, государь перенёс в Москву державные права великой империи. Порою царевна готова была твердить об этом всем подряд, словно пыталась и самой себе доказать, каких знатных кровей она, и какая кровь течёт в её детях. Только сам великий князь Иван, как казалось Софье Фоминишне, забывал об этом. Когда в молодые годы скоропостижно скончался его старший сын, государь приблизил к себе внука Дмитрия, рождённого тремя годами позже старшего сына царевны Софьи – Василия. О нём, о Дмитрии, говорил великий князь Московский, как о своём будущем преемнике. Сейчас княжичу Василию исполнилось шестнадцать лет, и Софья с болью думала о том времени, когда внук тверской княжны будет стоять над её сыном и управлять им, как управляет сейчас её муж и господин своими удельными братьями. Тогда и решилась Софья завести заговор против княжича Дмитрия и против его матушки – холёной, чернобровой красавицы Елены Молдавской.
У государя же московского были иные заботы. В прошлом году с трудом удалось прекратить двухлетнюю войну, разыгравшуюся между Московским и Литовским государством. Пламя войны вспыхнуло при переходе мелких черниговских князей из-под владычества католической Литвы к православному государю Ивану Московскому. Литовский князь Александр проиграл несколько битв русскому государю и его союзнику хану Менгли-Гирею и пошёл на мировую. Великим княжеством Литовским был подписан договор с Москвой о включении в состав русского государства Верховских княжеств[265] – Новосильского[266], Перемышльского[267], Одоевского, Белёвского[268] и других. Шли переговоры и о скреплении договора династическим браком. Великий князь Литовский просил у Ивана III руки его дочери Елены. Московский государь ответил согласием, но с условием, что католический государь не станет принуждать московскую княжну переменить веру.
А от казанского хана пришло тревожное известие о сложившемся против него заговоре. Улу-карачи Кель-Ахмед задумал свергнуть неугодного государя и пригласил в Казань брата сибирского хана Ибака – солтана Мамука Шейбанида. Хану Мухаммад-Эмину вскоре стало
