Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
Она споткнулась на этом слове, с удивлением обнаружив, что в ней не всколыхнулась боль и обида, какие она испытала, когда узнала, что Менгли-Гирей повёз третью жену в Бахчисарай. Сейчас она думала об этом с отстранённым равнодушием, так же, как думала прежде о второй жене Менгли – Махдумсолтан и о наложницах крымского господина.
– Мне хотелось тебя разозлить, – вдруг признался он, опуская виноватые глаза. – Я привёз Заянсолтан в бахчисарайский дворец, но ни разу не приводил её в нашу беседку. Этот приют любви будет всегда только нашим. И как только ты выздоровеешь, мы отправимся с тобой туда.
Она даже рассмеялась, хотя смех её был слаб и хрипл и отдавался болью в сердце. А замолчав, попросила вдруг:
– Я хотела совершить хадж, повелитель, отпустите меня в священную Мекку.
Хан с тревогой заглянул в её глаза:
– Нурсолтан, ты только что вернулась ко мне и уже хочешь покинуть… Я подумаю, – поспешно добавил он, как только заметил слёзы, блеснувшие в её глазах. – Ты отправишься в Мекку, но не сейчас.
Сегодня она вспоминала о его обещании, которому минуло уже четыре года. Но хан по-прежнему не желал отпускать свою валиде от себя, как бы она не желала замолить свой грех и отблагодарить Всевышнего за то, что Он отвёл беду от неё. А калга-солтан всё слал ей письма из Акмесджита: строки об её сыне, его успехах и несколько поэтических строчек, которые посвящал то ли ей, то ли мифической, несуществующей женщине…
Сокровенною тайной с тобой поделюсь,
В двух словах изолью свою нежность и грусть.
Я во прахе с любовью к тебе растворюсь,
Из земли я с любовью к тебе поднимусь.
Глава 4
В начале весны 897 года хиджры[259] в Крым прибыло большое посольство из Москвы под предводительством Лобан-Колычёва.
Дворцовые залы, по которым шло русское посольство, поражали восточной пышностью и богатством. Стены под высокими, сводчатыми потолками были сплошь расписаны орнаментами. Были здесь и чаши с цветами, деревья с птицами и плодами, великолепие разнообразных оттенков услаждало и радовало глаз. Дневной свет, проникая сквозь витражи из венецианских стёкол, приглушал поток красок, создавал полумрак с мягкой гаммой тонов. Посреди каждого зала располагался фонтан, один причудливее другого. Мрамор, голубая эмаль и мозаика украшали журчавшее чудо. В залах почти не было мебели, кроме диванов разнообразных размеров и расцветок, а рядом с ними с причудливо изогнутыми ножками стояли низкие столики.
Хан Менгли-Гирей в тюрбане с пышным пером цапли и большим рубином, поразившим посла своими размерами, восседал на троне своём. Зал, где проходила аудиенция, был ярко освещён, и в свете этом драгоценные камни и золотые пластинки трона играли тысячью искр. На балконе, выходящем прямо в зал Совета, на широких сиденьях восседали три жены хана.
Послу было известно, что одна из них, мать казанского хана Мухаммад-Эмина, ханша Нурсолтан считалась главой всех женщин Крымского ханства и прозывалась «валиде». Он в растерянности скользнул взглядом по неподвижным фигуркам, закутанным в шёлковые чадры. Тёмные волосяные сетки скрывали лица ханш от постороннего взгляда. «Как же узнать, которая из них Нурсолтан?» – подумал в смятении. А сам уже кланялся, привычно произносил заученную загодя торжественную речь. Письмо великого князя, развернув, зачитал сам. Иван III выражал хану и ханше большую благодарность за то, что берегут они свою любовь и уважение к московскому государю, просил и в будущем не отворачиваться друг от друга. Особая просьба касалась Литвы, с которой у Москвы намечалась война. Просил великий князь совершить набег на киевские земли, чтобы Казимиру Литовскому неповадно было на исконно русские земли свой рот разевать. Надеялся князь и на посредничество хана в налаживании дипломатических и торговых отношений Московской Руси с Турцией[260]. Особо, для ханши Нурсолтан, сообщалось, что с её сыном Мухаммад-Эмином государь живёт в дружбе. И о втором сыне, Абдул-Латыфе, князь Московский просил не беспокоиться, обещал принять его в Москве, как сына родного.
При последних словах русского посла валиде Нурсолтан вздрогнула. Что-то противилось в её сердце обоюдному решению хана Менгли и великого князя Ивана III. Всё ещё думала она: не отправить ли Сатыйка к Мухаммад-Эмину, чтобы братья держались друг друга. Но как теперь обидеть отказом московского государя? Как воспротивиться желанию принять у себя Абдул-Латыфа, как сына родного?
Она едва дождалась окончания аудиенции, поспешила к себе писать ответ московскому государю и супруге его – византийской царевне. Писала, а в строках послания так и билась и тревога матери, и сомнения, и терзания: «…Болит моё сердце за Сатыйка. Здесь у него отец Менгли-Гирей. Как он пожелает, так и будет. Но если я пошлю сына к тебе, то и ты будешь ему отцом…»
На следующий год посол великого князя Лобан-Колычев увёз восемнадцатилетнего солтана Абдул-Латыфа в Москву. Иван III принял пасынка крымского хана с почётом, дал ему для проживания город Звенигород. Город тот издавна предоставлялся младшим сыновьям великих князей московских. Об этом же было сообщено в Крым ханше Нурсолтан в ответ на её письмо, полное тревоги за сына.
С отъездом своего Сатыйка крымская валиде всё чаще стала обращаться к учению ислама. Она вела долгие беседы с муфтием, со странствующими дервишами, интересовалась суфиями. Нурсолтан мечтала когда-нибудь навестить далёкий город Тюркестан, чтобы поклониться мавзолею Ахмада Яссави. Об истории этого великолепного сооружения, которое считалось одним из самых святых мест мусульман, ходило много легенд и преданий. Нурсолтан слышала их все, но сердцем остановилась на одном, описанном в биографии хромого Тимура. Великий Тамерлан писал так: «Перед тем как я решил держать свой путь на монголов, я отправился на могилу шейха Яссави и попросил ясновидящего погадать мне. И вызвал ясновидящий дух святого Яссави, и открыл мне дух, что когда будет мне грозить опасность, следует прочитать магическое строки:
О могущий ночь тёмную в день
Ясный превратить,
А землю всю – в цветник благоухающий;
О могущий всё трудное на белом
Свете сделать лёгким –
Пошли мне помощь в предстоящем
Трудном деле!
И запомнил я его слова. А когда настало время боя с Кайфаром, семьдесят раз прочитал их про себя и одержал блестящую победу».
В благодарность за эту победу и приказал Тимур возвести несравненную усыпальницу для святого Яссави.
Суфии, с кем беседовала крымская валиде, рассказывали ей, как выглядит усыпальница. А более
