Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
Она неловко повернулась и застонала, почувствовав резкую боль в сердце. Прислужница тут же подскочила на ноги, всплеснула руками и бросилась будить табиба. Старик спросонья потерял чалму и кинулся к ней с непокрытой головой, которую усеивали короткие седые клочки волос.
– Госпожа, вы очнулись, какое счастье! – Он обернулся к прислужнице: – Немедленно доложи калга-солтану!
Нурсолтан хотелось отменить этот приказ, но онемевший язык и затёкшие руки не слушались её. Табиб принялся осматривать её, заставил принять травяной отвар. За его заботами она не сразу расслышала звука распахнувшихся дверей. Калга-солтан стоял перед её ложем. Нурсолтан ещё успела удивиться его виду. Солтан Мухаммад, всегда так тщательно следивший за своим гардеробом и одевавшийся с непомерной роскошью, сейчас выглядел неряшливо. Его лихорадочный, обеспокоенный взгляд пробежался по лицу Нурсолтан и остановился на взъерошенном табибе.
– Как она? – хриплым голосом спросил калга-солтан.
– Я надеюсь, мой господин, – с поклоном отвечал табиб, – что всё худшее уже позади.
– Тогда ступай прочь, я должен поговорить с валиде.
Старик испарился, а Мухаммад опустился в придвинутое к ложу канапе. Его теперь уже успокоенный взгляд скользил по впалым щекам женщины, по чёрным кругам под её глазами. Прежними оставались только они, её глаза, эти два тёмно-синих озера, полные искрящейся влаги.
– Я не хочу потерять вас, моя госпожа, – медленно произнёс калга-солтан. – Я считал, что теряю вас, когда вы находились в объятиях повелителя. Но понял, что бывают потери куда более страшные, когда дорогой тебе человек уходит навсегда, и это уже нельзя исправить… Я буду счастлив видеть вас хотя бы иногда. И, чтобы сердце ваше было спокойно, могу открыть свою тайну: я никогда не смог бы отдать приказа убить вашего сына.
Мухаммад слабо улыбнулся, и она впервые увидела в его улыбке любовь:
– Этот мальчик, ваш сын, стал дорог мне. Он так забавен в своём желании подражать мне во всём, и я полюбил его, как своего сына!
Глаза Нурсолтан, неотрывно смотревшие на Мухаммада, дрогнули, и две прозрачные слезинки, опережая одна другую, побежали по бледным щекам. Солтан замер при виде её слёз, но вдруг резко поднялся с места и подошел к дверям. Он стоял там несколько мгновений, и, наконец, не оборачиваясь, глухо произнёс:
– Я привёз вам лекарство, моя валиде, от него вы очень скоро поправитесь.
Он распахнул двери и поманил кого-то рукой. Нурсолтан вскрикнула, когда увидела перед собой сына. Она даже не сразу узнала его в этом подросшем, окрепшем подростке.
– Ани! – Сын упал на колени перед её ложем, уткнулся в руки матери заплаканным лицом, попросил жалобно: – Не умирайте, мама!
А она гладила слабой рукой его взъерошенную жёсткую щетинку, вдыхала запах сына и превращалась в этот момент в самую счастливую мать на свете.
К вечеру валиде уже смогла присесть на своём ложе. Она впервые за эти дни попросила еды, и свита калга-солтана, наблюдая, с каким благоговением личный пешекче солтана Мухаммада несёт ей бульон, облегчёно перешёптывалась меж собой:
– Слава Аллаху Всемогущему, госпожа валиде пошла на поправку, и наш господин, великий хан Менгли-Гирей не обвинит нас в смерти своей любимой супруги.
– Так ли уж она любима? – поджал губы один из советников солтана. – Повелитель недавно женился и пребывает сейчас в объятиях дочери сеида.
Но на него зашикали со всех сторон, и скептический голос советника угас в толпе придворных, которые справедливо считали валиде самой любимой женой повелителя. Менгли-Гирей и сам вскоре подтвердил это, когда ворвался в Акмесджит на закате долгого дня.
Крымский хан был не похож на самого себя, спокойного и рассудительного государя. Он соскочил с хрипящего коня и отшвырнул прочь кинувшегося к нему слугу. Лишь вид сухонького табиба, неизвестно каким чудом возникшего в этот час на крыльце дворца калга-солтана, остановил хана.
– Всё обошлось, повелитель! – звенящим от счастья голосом возвестил старик. – Госпожа валиде ещё утром пришла в себя и больше не стоит опасаться за её жизнь. А сейчас она заснула.
Менгли-Гирей замер, словно весть эта лишила его всякого движения и мысли. Наконец он оборотился к отряду, который сопровождал своего хана, и приказал:
– Едем в мечеть.
Акмесджитская мечеть давно не видела в своих благословенных недрах крымского повелителя. И все молящиеся правоверные города в этот день не столько возносили молитвы к престолу Аллаха, сколько поглядывали на хана Менгли, молящегося с таким пристрастием, словно в обычную молитву он вложил всю свою душу без остатка.
А ночью, когда Нурсолтан открыла глаза, в свете приглушённого светильника увидела у своего ложа Менгли. Он встрепенулся, заметив её взгляд, улыбнулся в ответ на слабую улыбку. А потом опустился на колени и припал к рукам жены, стремясь скрыть слёзы, блеснувшие на его ресницах.
– Душа моя, – в смущении от своей слабости попытался пошутить он, – скажи, что ты сбежала в Акмесджит не для того, чтобы наказать меня за моих женщин.
Она качнула головой, снова улыбнулась ему.
– Ты же знаешь, ни одна женщина в мире не сравнится с тобой! – с горячностью продолжал он. – Если хочешь, я забуду их всех. Мне не нужна ни одна из них…
– Нет, Менгли, нет. – Она с трудом прижала дрожащую ладонь к его губам. – Не говори так, дорогой. Не оскорбляй незаслуженными словами женщин, которые родили тебе детей, и тех женщин, которые дарили своё тепло и ласку, когда ты нуждался в этом. Прошу тебя, любимый мой! Эти женщины никогда не стояли между нами, ведь я – восточная женщина и понимаю душу и сердце
