Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
Строчки расплылись перед взором Нурсолтан, она тяжело простонала и упала на пол. Рука всё ещё сжимала жёсткий лист…
Она спешила к хану, но его телохранитель внезапно перегородил дорогу валиде:
– Повелитель велел не беспокоить его, они беседуют с сеидом, обсуждают предстоящую свадьбу.
Она с недоумением взглянула на стражника. Его лицо было непроницаемо.
– Но мне надо срочно поговорить с повелителем, я не займу много времени…
Нурсолтан говорила умоляющим голосом, позабыв о том, кто она и кто стоит перед ней. Опомнилась и отшатнулась, когда разглядела в глазах ханского телохранителя жалость. Жалость, вот какое чувство она внушала сейчас всем вокруг. Валиде взглянула на себя: помятая, залитая слезами чадра, дрожащие руки, хриплый от недавних слёз голос. Она не могла появиться в таком виде перед Менгли, она не должна показываться на людях, пока не сможет держать себя в руках. Нурсолтан поспешила в свои комнаты. Заперла за собой двери, не впустила даже прислужниц. Она укрылась в покоях, подобно раненому зверю, который добрался до своей норы. Она была бы счастлива, если бы ей позволили не выходить из этой комнаты до конца жизни. Но в Акмесджите решалась судьба её сына, и она была его матерью, от которой зависело, жить ли мальчику или умереть. Она должна была выбрать между смертью сына и позором и бесчестьем.
Валиде сказалась больной и не появилась на утренней церемонии бракосочетания хана Менгли с юной дочерью Гирея-сеида. А к вечеру узнала, что повелитель увёз молодую жену в бахчисарайский дворец. Даже известие о женитьбе Менгли не ударило её так больно, как эта весть. Бахчисарай, их приют любви, это всегда принадлежало только им двоим! Нурсолтан так часто вспоминала слова прислужницы, которая везла её жарким летним днём после бракосочетания с Менгли-Гиреем по бахчисарайской дороге: «Говорят, этот дворец хан строил для самой любимой женщины на свете… он никого ещё не привозил туда…» Никого! И это длилось много лет, до этого дня, когда он повёз туда юную, невинную девушку, соединённую этим утром с ним узами брака. Валиде, как во сне, поднялась с ложа, отодвинула поднос с едой, который ей предлагала прислужница:
– Подайте мне дорожные вещи и прикажите заложить повозку, я еду в Акмесджит.
Она отправила повелителю короткое письмо с извещением о том, что желает навестить сына, по которому очень соскучилась. Короткое, сухое письмо. Она уже не могла писать иначе, чувства покинули её измученную душу, и всё, что она делала отныне, происходило словно и не с ней.
Её, как всегда, сопровождали преданные мангыты. На подъезде к Акмесджиту один из них умчался в город предупредить калга-солтана о приближении госпожи валиде. Солтан Мухаммад встречал её на крыльце своего дворца. Она едва взглянула на его сияющее лицо. Странная мысль промелькнула в её воспалённом сознании: Мухаммад сейчас в том же возрасте, что и Менгли, когда он приехал в улус мурзабека Тимера. Как она влюбилась тогда в Менгли, и Мухаммад был очень похож на отца, но только совсем иной свет в его глазах и улыбка совсем другая, нечто среднее между презрительной усмешкой и довольной улыбкой ребёнка, добившегося своего.
– Как вы доехали, прекрасная валиде? – Он едва сдержал себя, чтобы не поймать её в объятия прямо сейчас, на виду у столпившихся телохранителей, придворных и слуг. – Я провожу вас в покои, вам нужно отдохнуть с дороги, госпожа.
Она почти не слышала его слов, покорно подчинялась его приглашениям и тоскливым взором скользила по лицам склонявшейся перед ней свиты калга-солтана. Она всё ещё надеялась увидеть среди них смуглое личико с раскосыми глазами, лицо своего сына. И потому первыми же словами, когда они остались наедине, были слова о нём:
– Где мой сын, где Сатыйк?
Мухаммад приблизился к ней, откинул чадру, внимательно вгляделся в измученные черты:
– Я так неприятен вам, госпожа валиде, что вы даже не желаете поприветствовать меня.
– Я хочу видеть сына! – с болью в голосе вскрикнула Нурсолтан. – Верните мне моего мальчика, ведь я приехала в Акмесджит, как вы того требовали!
Он с ещё большим вниманием вгляделся в её лицо, провёл ладонью по бледным щекам, словно желал возвратить им краски жизни:
– Но я требовал не только этого… ваш приезд, моя прекрасная госпожа, лишь половина нашей сделки. Вы готовы исполнить вторую половину или уподобитесь недобросовестному торговцу?
Она задрожала, ощутив мужские руки, скользнувшие по её стану. Но сам солтан был явно озадачен и её больным видом, и потухшим огнём в глазах. Он уже не видел в ней той воинственной искры, что так возбуждала его, он беспрепятственно касался соблазнительных женских изгибов, но это было неживое, ледяное тело. Мухаммад взял холодную руку Нурсолтан, поднёс к губам, попытался согреть едва ощутимыми поцелуями.
– Вы очень устали с дороги, переволновались за сына. Вам следует поспать, госпожа, а после я повезу вас в маленький домик в долине. Сейчас, весной, он особенно красив в обрамлении цветущих деревьев и цветов. Мы очутимся с вами в волшебном саду Ирема[258], и вы забудете о своих тревогах. Вам не о чем тревожиться, пока вы здесь, рядом со мной, ваш сын будет жив и здоров.
Она качнулась к нему, дождавшись, наконец, долгожданных слов об Абдул-Латыфе, выдохнула едва слышно:
– Жив и здоров… – И рухнула на пол.
Мухаммад успел подхватить её на руки, не дав расшибиться о мраморные плиты пола, прижал к себе, вглядываясь в помертвевшие черты.
– Табиба! – его сдавленный крик не сразу расслышали за закрытыми дверями, и он крикнул ещё раз, с трудом преодолев тугой ком, подкативший к горлу.
Слуги вбежали в комнату. Они суетились вокруг валиде, укладывали её на ложе и обмахивали опахалами. Солтан Мухаммад с мрачным видом стоял рядом. Нурсолтан не приходила в себя, и он вдруг понял, что она просто не хочет возвращаться к жизни.
Глава 3
Когда пошёл второй день тяжёлого беспамятства валиде, солтан Мухаммад решился отправить весть в Бахчисарай, к отцу. Повелитель выехал в тот же час, как получил письмо калга-солтана, без сожаления покинув свою юную супругу.
Ранним утром Нурсолтан пришла в сознание. Она непонимающим взглядом окидывала незнакомые ей покои, стойкий запах трав и терпких мазей заставлял трепетать ноздри. Неподалёку от неё дремала прислужница. Седобородый, сухонький табиб спал, подогнув ноги, на коротком диване. Воспоминания о последних минутах перед тем, как она
