Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
А Холмский уже отвёл руку лекаря с тряпицей, смоченной в травяном настое.
– Потом зайдёшь, знахарь, не время сейчас. – Поморщившись, князь надвинул на лоб поданную ратником мурмолку[247]. – Пора совет держать!
Совет воевод был един в своём мнении: следовало первым делом разбить ногайцев, которые дерзко нападали с тыла. Дельный совет дал солтан Мухаммад-Эмин и его аталык Муртаза-бек – следовало заманить ногайцев в западню. План западни разработали тут же, передвигая взад-вперёд кубки и чарки с вином, которые для воевод разлил княжеский холоп. Князь Даниил Холмский довольно улыбнулся, поглядел на кубки, сослужившие необычную службу:
– А теперь поднимем чарки со сладким вином за нашу будущую победу! Как разобьём дерзких ногайцев, там и Казань зажмём в тисках смертельных.
Хмурое, ветреное утро никак не вязалось с серединой лета. Казалось, сама погода застыла в том, ином времени, когда русская рать обложила город. Казанцы воинственно сопротивлялись чужеродному вторжению, совершали каждодневные вылазки, стремились пробить слабые места в позициях московитов. Но воины великого князя Ивана III стояли крепко. Не в один год, не в одной битве зрела их воинская сила и умение. Вскоре московиты разбили отряд ногайской конницы, на которую казанские защитники возлагали большие надежды. Мурза Али-Газый с остатками отряда бежал за Чулман. Надежда отогнать русских от столицы развеялась вместе с дымом пушечных залпов. Безуспешными стали и попытки вылазок казанцев за ворота крепости. В самой последней из них воины хана Ильгама едва не впустили вслед за собой русскую конницу. Казанские ворота захлопнулись наглухо, чтобы не открываться более месяца…
Фатима-ханум повела головой в сторону главной мечети. С её минаретов послышался призыв муэдзина к утренней молитве. Высокий, тоскливый крик муэдзина звенел в ушах, проникал в самое сердце. Фатима-ханум взглянула на молитвенный коврик, который постелила для неё прислужница, взглянула и отвернулась. Она устала день и ночь молить Всевышнего отогнать урусов от стен города. Урусы не уходили, и до осени, которая могла напугать их разбитыми дорогами, дождями и надвигающимися холодами, было ещё слишком далеко. А столица Казанского ханства уже изнемогала в кольце осады. В ремесленных слободах среди бедноты начинался голод. Люди, которые прятались за стенами крепости и спали в это холодное лето прямо на сырой земле, были озлоблены. Всё чаще раздавались их крики и жалобы, всё чаще требовали они к ответу виновных. На последних заседаниях дивана знатнейшие карачи молчали, опускали глаза и безмолвствовали, когда повелитель призывал их к решительным военным действиям. Молчали карачи, когда она, ханум Фатима, обещала, что вскоре придёт помощь из Ногаев или Сибирского ханства. И даже её давний союзник, ширинский эмир Кель-Ахмед в задумчивости теребил короткую чёрную бородку, но не произносил ни слова в защиту повелителя. Женское чутьё подсказывало ей приближение беды. Изменою дышало молчание эмиров, предательством были полны улицы столицы.
После заседания дивана она призвала старшего сына. Хан Ильгам все эти дни не снимал с себя короткой кольчуги. На голове – зелёная чалма, символ священной войны с неверными. Фатима-ханум печально покачала головой. Как одиноко выглядел её сын в своих безуспешных попытках расшевелить души карачи, зажечь их огнём ненависти к московитам, заставить драться. Она могла бы гордиться им сейчас. Ильгам за эти два месяца повзрослел, теперь она видела перед собой не избалованного женским вниманием юношу, который думал только о развлечениях и забавах. Теперь это был настоящий хан, но как поздно произошло это превращение.
– Наши посланцы так и не вернулись, мой сын, – тихо проговорила Фатима-ханум.
Он знал, о чём она говорила: о гонцах, отправленных в Сарайчик и Кашлык. О гонцах, которые спешили отдать в руки союзников призыв о помощи.
– Посланцы могли не пробиться сквозь заграждения урусов! – твёрдо произнёс он. – Но я уверен, кто-нибудь смог донести до хана Ибака и беклярибека Ибрагима-Ибака наши послания. И очень скоро их отряды придут к нам на помощь.
Фатима-ханум прищурила поблекшие глаза – зрение стало изменять ей – и сейчас она видела вместо лица сына расплывшееся светлое пятно.
– Ты утешаешь самого себя или меня, Ильгам? – спросила она сына. – Ты хорошо знаешь, мой мальчик, никто не придёт к нам на помощь. Если бы была надежда, предатель Кель-Ахмед не отвернулся бы от нас сегодня.
Хан Ильгам опустил глаза. Он и сам догадывался, что меч измены навис над его головой. В прошлый раз он мог бежать в Ногайскую степь, и в этом ему помогал ширинский эмир. И сейчас повелитель мог уйти подземными ходами, проложенными под крепостью, но город в осаде, и, выйдя из подземелья, он рисковал попасть в руки московитов.
За дверью послышался шум борьбы, коротко вскрикнул стражник.
– Кто там?! – хан Ильгам рванул на себя двери и отступил. В комнату заходили казанские карачи со своими воинами, их было много, и вскоре они заполнили кабинет матери повелителя. Фатима вскрикнула, кинулась дикой кошкой на эмира Кель-Ахмеда:
– Как вы посмели?! Вы…
Кель-Ахмед повёл глазами, и воины схватили ханум под руки. Женщина закричала, вырываясь. А рядом бился на полу хан Ильгам, которому оглан Байборсун заламывал руки, ловко скручивал их кожаной верёвкой.
Наутро ворота Казани распахнулись, но из них не вылетели казанские всадники, как того ожидали насторожившиеся русские полки, а вышли степенно казанские вельможи во главе с ширинским эмиром и почтенным сеидом. Делегация шла к большому воеводе Даниилу Холмскому просить мира и восшествия солтана Мухаммад-Эмина на казанский трон. В тот же день русское войско вошло в город. Свергнутый хан Ильгам, его мать Фатима-ханум, братья и жёны были выданы князю. На следующий день знатных пленников посадили на струги и отправили в Москву под присмотром воеводы Фёдора Хрипуна Ряполовского[248]. Князю Ряполовскому была поручена и почётная миссия: оповестить Московскую Русь о взятии Казани.
В Москве с прибытием Ряполовского начались торжества. Звонили во все колокола. Великий князь Московский Иван III жаловал бояр и воевод богатыми дарами. Направили послов в Венецию, Рим, Милан с вестью о великой победе над татарским ханом. Особое посольство ушло в Крым. Иван III писал крымской царице Нурсолтан о воцарении её сына Мухаммад-Эмина на троне казанском. В ответ на обещание, которое он сдержал, просил не забывать об общих врагах – детях Ахмата и Казимире Литовском. Впервые Иван III подписался под этой грамотой, как Великий князь Владимирский и Московский, и Новгородский, и Псковский, и Тверской, и Югорский, и Пермский, и Болгарский[249], и иных земель.
Глава
