Зимняя бегония. Том 3 - Шуй Жу Тянь-Эр

Поистине, когда болезнь становится серьезной, к любому врачу побежишь, предложение мамушки Линь запало второй госпоже в душу, и, глубоко задумавшись, она позволила служанкам увести себя. Доктор Фан привык уже к чудачествам богатых и знатных семей, что такого удивительного в мастере фэншуй? Он видал, как рядом с капельницей шаман плевками огня изгонял бесов. Если болезнь проходила, так это гадатели с магами постарались, ну а когда человек умирал, ясное дело, виноваты оказывались врачи. Доктор Фан считал, что долг свой исполнил, и ничего говорить не стал.

На пятый день ареста Шан Сижуя, когда были задействованы все возможные связи и потрачены огромные суммы, Саката вызвал его в свой кабинет. Не счесть, сколько раз за эти пять дней Шан Сижуя допытывали, послал ли его кто напасть на японского капитана, и на каждый вопрос он без колебаний отвечал: «Я мстил за Чэн Фэнтая, разве требуется для этого чей-то приказ? Вы газет не читали? Не знаете, какая крепкая у меня с ним дружба? Вы заставили Чэн Фэнтая перевозить оружие, так платите жизнями!»

Допрашивал его японский переводчик, на китайском он изъяснялся с большим трудом, и Шан Сижуй раз за разом наседал на него, повторяя одни и те же заезженные фразы.

Когда доклад оказался на столе Сакаты, тот даже смотреть его не стал, пусть он и подозревал Чэн Фэнтая, допрос Шан Сижуя был всего лишь формальностью. Разумеется, Саката не стал объяснять ему, как именно Чэн Фэнтай получил ранения. Рука Сакаты была перевязана, у Шан Сижуя побои тоже не успели зажить – оба были изувеченные, непрезентабельного вида, а между ними стоял цветущий Сюэ Чжичэн. Саката вперил в Шан Сижуя хищный взор, точно сокол, заприметивший добычу, он намеренно затягивал паузу и не начинал разговор. Другой заключенный, оказавшись в подобном положении, когда не знаешь, что ждет тебя впереди – жизнь или смерть, давно уже перепугался бы. Но Шан Сижуй смело встретил его взгляд, во взоре его сквозило непримиримое упрямство, и если бы не переживания о Чэн Фэнтае и не отсутствие шансов на успех, он с огромным удовольствием вновь всадил бы в Сакату ножницы.

– Шан-лаобань, когда год назад опубликовали ваши фотографии, на которых вы в кимоно исполняете кабуки, это стало неопровержимым доказательством вашей прояпонской позиции, – заговорил Саката. – Но мне известно, что на деле все обстояло совсем не так, из-за этих снимков вы заслужили несправедливые обвинения. Но почему? Что плохого в японской одежде и японском театре?

Шан Сижуй много раз уклонялся от участия в благотворительных спектаклях, открыто выступал против японской империи, ранил японского офицера – сколько преступлений на его счету, а Саката решил начать именно с этой фразы! Сюэ Чжичэн тоже такого не ожидал и поспешил было объясниться вместо Шан Сижуя. Саката вскинул руку, не дозволяя ему говорить.

Шан Сижуй на вопросы Сакаты не отвечал.

А тот продолжал:

– Благодаря Чэн Фэнтаю я познакомился с пекинской оперой. Шумно, крикливо, сплошь суета. Только барабаны хороши.

На что это он намекал, неужели хотел, чтобы Шан Сижуй прямо тут сыграл для него на барабанах? Саката набрал номер, буркнул что-то по-японски, за дверью получили приказ и немедленно принесли какую-то вещь. Только бы не барабан – Шан Сижуй боялся, что не выдержит и барабанной колотушкой проломит Сакате голову. Он невольно сжал кулаки, готовясь вытерпеть сцену «Браня Цао»[128]. Однако, бросив взгляд, он увидел, что принесли вовсе не барабан, а расшитое золотыми и серебряными нитями прекрасное кимоно.

Саката взглянул на кимоно.

– Шан-лаобань, прошу вас исполнить для меня кабуки. А затем вы можете уйти отсюда с лекарством для Чэн Фэнтая.

Услышав это, Сюэ Чжичэн рот раскрыл от изумления. Это что еще за дела? С каких это пор Саката полюбил кабуки?! Даже в армейском клубе он не проявлял никакого интереса к оригинальным постановкам кабуки, да он вообще не любит театр! А значит, все это затеяно ради того, чтобы поставить Шан Сижуя в неловкое положение!

Сюэ Чжичэн бросился вперед, накрыл кимоно своей рукой, не позволяя Шан Сижую до него дотронуться, и затараторил что-то на японском, словно кто-то мешок с бобами рассыпал. При жизни брата он не решался дерзить, но основная причина такого поведения заключалась в том, что Сюэ Чжичэн по-прежнему не верил, будто Саката посмеет его ударить. Саката его и не тронул, он совершенно его проигнорировал, схватившись с Шан Сижуем. Какое-то время они мерились взглядами, пока Шан Сижуй не заговорил:

– В тот вечер я выступал в амплуа дань, играл принцессу Кумо-но Таэма-химэ. Потом я расспросил о ней Ду Ци, он сказал, что она небожительница из японской мифологии, рискнувшая собственной жизнью, чтобы ниспослать простому люду дождь с росой.

Он оттолкнул Сюэ Чжичэна и развернул кимоно – роскошная ткань засияла золотом, заблистала всеми цветами радуги, Шан Сижуй взвесил ее в руках и по мастерству, с каким была исполнена вышивка, сразу понял, насколько дорогое это кимоно, Саката не скупился, когда дело касалось унижений других.

Шан Сижуй легонько усмехнулся:

– Вот что мне интересно. Не разбираетесь в театре – пусть, но что за крайняя нужда заставляет вас призывать свою небожительницу, чтобы она отвращала от себя людей?

Саката онемел. Будучи знатоком искусства, человеком сметливым, Сюэ Чжичэн первым разгадал значение слов Шан Сижуя, которые для него были все равно что плевок в лицо, он покраснел до корней волос, места себе не находил от стыда, и прежде чем Шан Сижуй успел надеть кимоно, он вдруг вырвал его из рук актера, скомкал и крепко прижал к груди, а Шан Сижую в руки сунул лекарство, предназначавшееся для Чэн Фэнтая. В один миг он потерял к Шан Сижую всяческое уважение, с силой подталкивал его к дверям, громко крича:

– Не смей выступать! Я запрещаю тебе ее играть! Уходи! Немедленно уходи!

Сюэ Чжичэн, так дороживший театром, не делил его на высокое или низкое искусство, не делал различий, пекинская это опера или японское кабуки, как он мог позволить двум подлецам поочередно оскорблять его! Какое отношение принцесса имеет к войне? Зачем ее вовлекать в свои разборки?

Оглушенный вспышкой ярости Сюэ Чжичэна, Саката даже не попытался вмешаться. Вот так Шан Сижуя и прогнали из армейского штаба, он постоял еще немного в коридоре, ничего не успев понять и не ощутив торжества, а потом с бешеной скоростью помчался в переулок Логусян.

Стояла поздняя осень,