Зимняя бегония. Том 3 - Шуй Жу Тянь-Эр
– Никак нельзя его выпускать, он бежать собирался!
Сюэ Чжичэн сверкнул злобным взглядом:
– Бака! Переведите сейчас же!
Тюремщики не понимали по-японски, но слово это узнали: «бака» означало, что японец ужасно разозлился, и, если не послушаться приказа, дело может дойти до убийства. Тюремщики поспешили отпереть дверь, и Сюэ Чжичэн шагнул внутрь:
– Шан! Как ты?
Шан Сижуй прекратил петь, вскинул на него взгляд и спросил:
– Ты пришел вытащить меня отсюда?
Сюэ Чжичэн покачал головой, стыдливо пряча глаза.
Шан Сижуй продолжал:
– Я схвачу тебя, и ты выведешь меня отсюда.
Сюэ Чжичэн ответил:
– Сакате нет до меня никакого дела, вряд ли его заботит моя безопасность.
Шан Сижуй примолк, а Сюэ Чжичэн продолжил:
– Ты ранил Сакату, подожди, пока он оправится… Дай мне несколько дней, и я обязательно придумаю, как тебя вытащить!
Шан Сижуй задумался.
– Я назову тебе несколько имен, пусть они придут мне на выручку, передай им, что Шан Сижуй будет вечно им признателен!
С раскрытыми от изумления ртами надзиратели слушали, как эти двое обсуждают план побега, и лишь когда гость с заключенным пришли к соглашению, вспомнили о переводе в другую камеру. После этого разговора Шан Сижуй стал необычайно покладистым, смыл с лица следы крови и переоделся в поношенную одежду, а его вспыльчивость мигом схлынула, он сидел на корточках в довольно чистенькой, повернутой к солнцу одиночной камере, и поедал печенье, которое принес ему Сюэ Чжичэн, но голод все не утихал. Кто-то из заключенных, обожавших его пение, крикнул издалека:
– Сударь Шан! Сударь Шан, вы здесь? Спойте еще что-нибудь!
Но Шан Сижуй больше не пел.
Глава 33
Шан Сижуй ранил Сакату в лопатку, и тому наложили шину, зафиксировав руку, теперь он мог пользоваться лишь одной рукой. И именно этой рукой ему раз за разом приходилось поднимать телефонную трубку – звонили ходатайствовать за Шан Сижуя, а некоторые даже являлись просить лично. Если Сюэ Чжичэну казалось, что китайцы не уважают актеров, то Саката, напротив, полагал, что те слишком ими дорожат. Больше года Бэйпин был оккупирован японцами, и все эти выдающиеся люди сидели тихо, пикнуть не смели, а теперь ради Шан Сижуя выстраиваются в очередь, чтобы, кто посулами, кто угрозами, вызволить актера. Тюрьмы забиты антияпонскими элементами, а спасти они желали одного лишь оперного певца – китайцы, одним словом!
Саката повесил трубку, откинулся на спинку кресла и ощутил давно небывалое спокойствие.
Тем временем в семье Чэн Цзян Мэнпин после шести мучительных часов с трудом произвела на свет дракона и феникса – мальчика и девочку. Семья Чэн разрывалась между больным и роженицей, куда им еще заботиться о судьбе Шан Сижуя? О том, что его увели японцы, Фань Лянь узнал только спустя два дня. Вторая госпожа сухо сообщила: актер подрался с японцем и тот приказал его схватить. Она не просила спасти Шан Сижуя, но и против ничего не сказала, будто ее это не касалось. Но Фань Лянь не мог оставаться безучастным зрителем, в конце концов, если в семью Чэн пришла беда, то Чэн Фэнтай, очнувшись, спросит с него. Поскольку китайское правительство уже отступило, ему ничего не оставалось, кроме как пустить в ход деньги и, оставив в стороне Ду Ци, эту пороховую бочку, самому взяться за дело.
Никто не знал, что вторая госпожа думала об аресте Шан Сижуя, она была истинной хозяйкой большого дома – отличалась выдержкой: сколько бы раз Цзян Мэнпин ни спрашивала ее о судьбе Шан Сижуя, вторая госпожа ловко уходила от ответа. Но, оставшись одна, вторая госпожа села у постели Чэн Фэнтая и долго молчала, пока не стемнело. Лампы зажигать не стала, заговорила тихо-тихо:
– Ты никак не очнешься. Не вини меня, что не сказала тебе. Актер, желая отомстить за тебя, не пощадил собственной жизни, с ножницами напал на японца. Они его арестовали.
Волосы Чэн Фэнтая сильно отросли и падали ему на брови, вторая госпожа убрала их с его лица.
– А раз японские черти схватили, что может быть хорошего? Расстрелом еще легко отделаешься! Он ведь поет на сцене? Вот ему и вырвут язык, изрежут на кусочки! А ты что? Что же не идешь его спасать? Неужто ты такой безжалостный? – Тут в носу у второй госпожи защипало, она опустила голову и вытерла слезы. – Ты не жив и не мертв, долго еще будешь нас изводить…
Вдруг ей показалось, что брови Чэн Фэнтая дрогнули, а из горла вырвался тихий стон. И хотя вторая госпожа не разглядела как следует судорогу, исказившую лицо мужа, то тихий стон она отчетливо слышала; не заботясь о залитом слезами лице, она в спешке принялась звать доктора Фана, чтобы он пришел и сам взглянул на Чэн Фэнтая. Но доктор Фан, тщательно осмотрев больного, не заметил никаких признаков улучшения.
Вторая госпожа сжалась от беспокойства:
– Жар уже спал, почему он никак не придет в себя? Чем же он болеет, в конце концов?
Доктор Фан ответил:
– Причин для комы может быть множество, я предполагаю, что во время операции не было подходящих условий, это и привело…
Не успел доктор Фан договорить, как мамушка Линь, стоявшая подле второй госпожи, поспешила вмешаться:
– Все со вторым господином в порядке! Руки-ноги на месте, может пить отвары и лекарства, так чего бы ему не очнуться?! И все-таки надо сделать, что я говорила: найти поскорее мастера фэншуй, чтобы тот провел обряд и вернул второму господину его душу!
Доктор Фан лишь молча поправил очки на переносице. А мамушка Линь не умолкала:
– Неужто вторая госпожа позабыла, что стряслось с конюхом Ганцзы? Его лошадь лягнула в голову, и тоже с виду все в порядке было, только никак в себя не приходил. А потом пригласили мастера для обряда, тот приказал племяннику Ганцзы забраться на крышу и призвать его душу, помните ведь?
Вторая госпожа после ее слов не знала, что и делать, застыла в оцепенении. Мамушка Линь в нетерпении хлопнула себя по бедру:
– Госпожа моя хорошая! О чем тут еще думать? Золовка ваша – знатная барышня с шанхайской набережной, изнеженная красавица, что выросла на виллах с садами и статуями, много ли она в этой жизни знает? Разве ей ведомы наши
