Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
– Нет! – Нурсолтан рванулась от солтана, но его руки оказались гораздо сильнее, чем она ожидала. Он с силой прижал к себе сопротивляющуюся женщину, пытаясь сорвать с её губ поцелуй.
– О Всевышний! Не допусти этого, вразуми неразумного раба твоего! – она кричала так громко и отчаянно, словно желала, чтобы каменные своды комнаты обрушились на их головы, прежде чем случится непростительный грех. В какое-то мгновение сквозь звуки собственного крика она услышала спасительный скрежет двери. Солтан толкнул её на узкое ложе, бросил вслед смятую чадру.
– Кто посмел побеспокоить меня?! – с глухой яростью выкрикнул он.
– Простите, господин! – Испуганное лицо мурзы Шагина мелькнуло в проёме двери. – Для вас срочное послание. Гонец каймакана[219] из крепости Мангуп ожидает вас внизу.
Дрожа от беззвучных слёз на узком ложе, Нурсолтан ещё ощутила, как он склонился над ней.
– Я ещё вернусь, моя госпожа, – страстным шёпотом прозвучали его слова.
Дверь захлопнулась, а она с отчаянием взглянула на узкое окно. Серые булыжники у подножия башни были для неё желанней преступных объятий сына Менгли.
– О Аллах, ты наказываешь самоубийц, ввергая их в пучины ада, – вскричала она, – но почему ты не предотвратишь этого несчастья?!
Женщина упала на колени, и горячие молитвы полились с её губ, они перемешивались с обжигавшими лицо слезами. А ещё через час, когда Яш-Даг погрузился в темноту ночи, на пороге её тюрьмы явились сыновья яшлавского бея.
– Госпожа валиде! – Оба юноши упали на колени, склонились до каменного пола. – Молим вас о прощении вашем милостивом. Позвольте умереть за вас, великодушная госпожа, позвольте искупить свою тяжкую вину перед вами!
– Где солтан Мухаммад? – еле шевеля губами, спросила она.
– Он отправился с турецким гонцом в Мангуп, вернётся не раньше завтрашнего дня.
– Велите запрячь повозку, вы будете сопровождать меня до Салачика, – приказала валиде.
Мурзы переглянулись, младший из близнецов нерешительно произнёс:
– На дворе ночь, госпожа. Ехать слишком опасно.
– Мне опасно оставаться здесь! – сорвалась она на крик, и тут же успокаивая себя, прижала руки к груди. – На этой дороге разбойничали только ваши слуги, чего же опасаться нам, если ваш отряд будет сопровождать повозку?
Её уверенный голос и убеждающие доводы подействовали благотворно на недавних друзей наследника. Нуреддин Шагин поднялся с колен и быстро проговорил:
– Тогда нам следует поспешить. Я слышал, солтан Мухаммад хотел увезти вас в крепость Мангуп. Молодой каймакан Селим-паша его хороший друг, он бы помог скрыть вас от посторонних глаз.
– На что же Мухаммад надеется? – тихо спросила Нурсолтан. – Он не может не понимать, что хан Менгли будет искать меня.
Оба яшлавских нуреддина быстро переглянулись и опустили головы.
– Повелитель не стал бы вас искать, госпожа, – наконец, осмелился произнести Шагин-мурза. – Вчера в крепости была убита женщина, фигурой она напоминает вас, а её лицо солтан Мухаммад изуродовал лично. Её невозможно узнать…
– Солтан сказал, что на ней будет ваша одежда, – добавил Шамиль-мурза. Он испуганно следил за побледневшим лицом валиде. – Вам плохо, госпожа?
– Прикажите запрячь повозку, – повторила она свою просьбу, словно не слыша слов юного мурзы.
Нурсолтан всю дорогу напряжённо думала, как преподнесёт повелителю дурные вести о сыне. Её жгло негодование, оскорблённая порядочность мусульманской женщины, которая желала наказать по заслугам своего обидчика. Но словно кровавой пеленой застилало взор, когда она представляла расправу хана Менгли над собственным сыном, и сердце исходило болью. То, что могло случиться между повелителем и его наследником, пугало женское воображение. Сможет ли она после взглянуть в глаза своему мужу? Как отнесутся подданные хана к его расправе над собственным сыном? Осмелится ли повелитель вынести всю правду на суд дивана? Она знала, если хан казнит сына, полетят и головы юных мурз, а из этой расправы родится вражда с яшлавским беем и, быть может, и с другими крымскими карачи! Сколько бед и тревог могла принести она на эту землю, сколько крови и страданий, стоило ей только произнести слова, которые обжигали горло!
Нурсолтан металась по повозке, не в силах найти правильного решения. Быть может, было проще, если бы она нашла смерть в башне, и не надо было решать жить солтану Мухаммаду или умереть! Она так и не решила ничего, когда в первых лучах солнца увидела большой караван-сарай, который лежал в предместьях столицы Крымского ханства. Рядом с караван-сараем суетились погонщики с тяжёлыми тюками, а верблюды покорно ожидали своей ноши. Она была так близко от Менгли, но впервые в жизни не желала этой в стречи.
Они прибыли к Девлет-Сараю на рассвете. Валиде Нурсолтан едва успела взойти на крыльцо, как ей доложили о смерти султана Мехмеда Завоевателя. Срочно вызванный к подножию истанбульского трона хан Менгли-Гирей уже отбыл в Турцию.
Она глубоко вздохнула и мысленно поблагодарила Всевышнего. Теперь крымская валиде не сомневалась: всё, что произошло в Яш-Даге, должно было остаться тайной, не иначе так решил сам Всемогущий Аллах.
Через час измученная и смертельно уставшая она крепко спала в своих покоях. А неотвратимая судьба плела свои сети, цепляла узелок за узелком. Так смерть могущественного османа – великого султана Мехмеда II спасла жизнь крымскому наследнику Мухаммаду и двум нуреддинам яшлавского рода. Но их спасение готовило жестокий удар для самой Нурсолтан.
А наследники рода Яшлав не помнили себя от страха, мчались в это утро назад, в Яш-Даг, опасаясь как гнева повелителя, так и гнева солтана Мухаммада.
Часть 5
Глава 1
Холодным, ветреным днём османский принц Баязет – сын покойного султана Мехмеда Завоевателя – надел на себя меч Аюба[220]. Старшина дервишеского ордена Мевлеви лично передал украшенный драгоценными каменьями меч принцу Баязету. Орден Мевлеви поддерживал династию Османов почти с начала её основания и традиционно объявлял волю Аллаха, который возвёл на трон очередного султана. Толпа с почтительным трепетом наблюдала за этим действом и по окончании его взорвалась хвалебными возгласами. Каждый из верноподданных вельмож спешил вплести свой голос в мощный, восторженный рокот. В первых рядах, на виду у нового султана стояли самые знатные паши империи и его вассалы – правители подчинённых Турции земель. Баязет скользнул взглядом по этим лицам, отметил, что самый независимый вид имел крымский хан Менгли-Гирей. Он приветствовал султана громко, но без должного восторга в глазах. Этот крымец был всегда независим, и, несмотря ни на что, крымский правитель был истинным властителем своего ханства. Это признавали многие государи, которые слали свои посольства к подножию трона в Салачике. Баязет отметил это
