Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
– Матушка великая княгиня, княжич Василий соскучившись по вас!
Софья Фоминишна протянула руки к любимому сыну:
– Ах, брат мой, иногда мне кажется, что я родилась и живу только для этого мальчика!
Гордая, как все матери, она показала ребёнка царевичу Андрею:
– Взгляните, как он красив!
Андрей полюбовался ребёнком и, заметив, что нянька отослана царевной прочь, наклонился к сестре:
– Какая же судьба ждёт этого отпрыска дома византийского? Я слышал, великим князем ему не быть, старший сын вашего супруга Иван назначен соправителем Московской Руси.
Лицо царевны нахмурилось, она прижала сына к груди и подняла полные решимости глаза на брата:
– Где это видано, чтобы ребёнок, в чьих жилах течёт кровь императорского дома, был поставлен на ступень ниже перед сыном удельной княжны? Покойная мать княжича Ивана, тверская княжна, может ли похвастаться столь знатными предками, как Палеологи?
– Что же ты намерена делать? – спросил царевич Андрей. Он не сводил настойчивых глаз с сестры.
– Пусть мой сынок подрастёт, – тихо произнесла Софья. – Пусть родятся у него братья, которые во всём будут ему опорой, а я уж позабочусь, чтоб отпрыски дома византийского не остались без власти. Они достойны её по рождению своему!
Царевич улыбнулся, склонился и поцеловал руку сестры:
– Пусть хоть твой сын, царевна, добьётся божественной власти, какая украдена жестокой судьбой у детей покойного Фомы Морейского.
Глава 14
В Крымском ханстве на площадях и базарах городов ханские глашатаи объявляли волю хана Менгли-Гирея. Четвёртая жена хана, бывшая казанская ханум Нурсолтан объявлялась валиде Крымского ханства. Со времени третьего восхождения на трон ханства Менгли-Гирея крымской валиде была его старшая жена, мать наследника, Кёнсолтан. Но уже второй год женщину съедала тайная болезнь, и самые искусные табибы были бессильны. А недавно валиде Кёнсолтан слегла окончательно и добровольно просила своего супруга сложить с неё обязанности, которые уже не могла нести. В Истанбул, ко двору турецкого султана, умчались гонцы с просьбой отпустить солтана Мухаммада попрощаться со своей умирающей матерью. Наследник крымского хана по договору с Мехмедом II воспитывался и рос у стремени коня правителя османов. Юноша, которому вскоре должно было исполниться восемнадцать лет, ходил с войсками янычар завоёвывать Апеннинский полуостров. Туркам удалось захватить городок Отранто, но дальнейшие боевые действия пришлось приостановить в связи с внезапной болезнью престарелого султана. Турецкий государь, прозванный «Завоевателем», вынужден был отдаться воле табибов и забыть бой барабанов и звон сабель.
Султан дремал в полутёмных своих покоях, когда к нему подвели крымского солтана. Приоткрыв опухшее веко, Мехмед сипло вздохнул:
– Крымский хан призывает тебя, Мухаммад, твоя мать при смерти, желаешь ли ты ехать в Салачик?
Солтан блеснул чёрным взглядом, строптиво взмахнул рукой:
– Не дело воина сидеть у постели женщины, прикажи, великий и всемогущий повелитель, и я отправлюсь в любую битву!
– И с кем же ты желаешь воевать? – иронично молвил старый султан.
– Все твои враги – мои враги, о падишах Вселенной!
– А я приказываю тебе, солтан, отправляться в Крым и поучиться у отца управлять государством. Когда ты понадобишься, мы призовём тебя. Ступай, – Мехмед махнул немощной рукой.
А как только закрылись двери за юным крымцем, покачал головой:
– Глупый, самонадеянный мальчишка.
А ещё подумал о себе, о тени Джабраила, которая так часто навещала по ночам: «Как поздно понимаем мы, что важно в нашей жизни, а что всего лишь прах тщеславия, суета никчёмная».
Старый султан закрыл глаза, он опять видел тех, кто давно покинул бренную землю. Мехмед ворочался, не в силах найти успокоения. Мысли сами собой перекатывались в усталом мозгу: «Если бы мне предложили, как этому мальчишке, увидеть снова свою мать и попрощаться с нею, как много я отдал бы за то, чтобы прикоснуться к её руке, испросить прощения. Я бы взглянул в последний раз в её глаза, чтобы увидеть там всепрощающую любовь, а не боль и ненависть…» И вновь вставали перед султаном Мехмедом картины прошлого: его кровавый путь к власти и тот день, когда дворец пропах кровью, а его янычары вырезали ятаганами султанскую семью. В живых не должен был остаться ни один мужчина, кого враги Османской империи могли сделать будущим султаном. Мехмед II вступил на престол великих османов, не оставив рядом с собой ни одного претендента на власть, который мог оспорить трон отца. Последним был убит его девятимесячный брат Амурат. Янычары вырвали мальчика из рук обезумевшей матери и удавили его. К вечеру султану, который праздновал своё воцарение, доложили, что мать скончалась от горя. Он всю жизнь загонял эти воспоминания в глубь своего сознания, и они почти никогда не беспокоили его. Сколько крови, сколько смертей прошло с тех пор перед его глазами! Но только души братьев и тень матери с проклятиями на устах бередили память в эти предсмертные дни. «О Всемогущий Аллах, если бы можно было вернуть всё назад, я бы успел вымолить прощение у матери…»
Нурсолтан этим вечером получила долгожданное письмо от великого князя Московского Ивана III. Писал государь, что сыну её Мухаммад-Эмину представлен в удельное правление город Кашира, который московскими князьями давался ранее в удел старшим сыновьям. Великий князь подчёркивал этим обстоятельством, какую честь он оказал казанскому царевичу, а через него и царице Нурсолтан и супругу её – крымскому правителю. Ещё раз уверял князь Иван, что трон казанский достанется детям Нурсолтан, и он, государь московский, в том будет подмогой и опорой. Валиде Нурсолтан в тот же час отписала ответ, а с ответом слала подарки дорогие великому князю, княгине его Софье и сыну своему – солтану Мухаммад-Эмину. Отписывала письмо и роняла на него слёзы материнские. Более года она не видела сына старшего, рождённого когда-то от насилия, о чём запретила себе вспоминать. Несмотря на это Мухаммад-Эмин был любимее всех и ближе. От матери перенял он любовь к чтению, и ещё в Казани пробовал писать стихи, которыми она гордилась безмерно. И сегодня достала из заветной шкатулочки два свитка. А в них описывал сын и столицу-красавицу, и Итиль полноводный, как песни лились строки о стране, где жила и правила она столько лет!
Хоть и радостными были вести, что пришли из Москвы, а наполнилось материнское сердце печалью, и вышла она в сад. Деревья стояли увешанные плодами, на клумбах пышно цвели диковинные растения. Красота природы успокаивала её, и она брела по саду, вдыхала вечернюю прохладу. Женская половина сада была отделена от дворцовой каменной оградой, которая кое-где осыпалась. В одном из проёмов расслышала она крики и
