Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
– А вот и царь казанский Алегам прибыл к государю нашему, батюшке, с поклонами! Не мы ныне им кланяться будем, а они нам, – дурашливо выкрикивал сергач.
Толпа смеялась, показывала пальцем на потешного медвежонка. Улыбнулся и великий князь, который стоял у приоткрытого оконца своего терема. Улыбнулся словам приблудного сергача. Вольно иль невольно, а напомнил потешник народный о позабытой на время Казани. Уж второй год восседал на престоле казанском враждебный для Московской Руси государь. Великому князю Ивану сподручней было бы иметь в соседнем ханстве мирного правителя, от которого не нужно ждать ударов по пограничным землям. К такому бы без опаски ездили купцы русские. И такой претендент сидел в городе Кашире. Двенадцатилетнему сыну царицы Нурсолтан – царевичу Мухаммад-Эмину великий князь Московский обещал посодействовать в захвате трона отцовского. Из оконца потянуло холодным ветерком со снежной изморозью, и великий князь поспешил захлопнуть его. Хотел пойти навестить жену, да вспомнил, что супруга который день проводит с приехавшим из Рима братом своим – царевичем Андреем Палеологом. В эти дни виделся он с супругой лишь за обедами торжественными, обставленными стараниями Софьи Фоминишны с особыми церемониями. Иван III начинал привыкать к пышному церемониалу, который поднимал собственную персону в глазах заносчивых бояр. Они и по сей день могли ненароком назвать его Ивашкой, или хулить словами поносными. Софья Фоминишна же умело внушала ему, что отныне он преемник императорского дома византийского и соответствовать должен предназначению своему и пышным титулом зваться.
А царевна византийская в это утро принимала у себя царевича Андрея. Софья Фоминишна вновь была в тягости и редко появлялась на людях. В богатых покоях великой княгини всё было создано для удобства знатной особы. Вышколенные царевной девки с поклонами подавали вино и закуски. А царевич Андрей с любопытством оглядывал комнаты сестры. Она сумела создать себе в тереме, построенном по старинке, и пышную опочивальню с ложем под бархатным балдахином, и удобный кабинет, полный книг. Рядом находилась приёмная с итальянскими креслами, обитыми голубым венецианским бархатом. Всё во владениях царевны было смешано: варварская пышность Руси, восточная роскошь и византийская утончённость. И всё это странным образом, но совершенно точно воспроизводило сам облик нынешней московской государыни.
Царевич Андрей устроился в удобном кресле и приступил к разговору, который долго не решался начать:
– Ты спрашивала, сестра, как поживает наш брат Мануил?
– Спрашивала, – отвечала Софья.
Она заслышала в вопросе брата беспокойство, и с удивлением приподняла изогнутые плавной линией брови.
– Что же с братом, говори, Андрей.
– Царевич Мануил уехал в Истанбул, – тихо молвил сын деспота Морейского[209]. – Он устал от нищеты, в какой нас содержал папский двор. К тому же католические правители не раз настаивали на перемене веры. Ты же знаешь Мануила, он никогда не терпел насилия над своей душой!
– Я помню, он часто повторял слова своего кумира, командующего константинопольским флотом Луки Нотары: «Лучше увидеть в городе царствующую турецкую чалму, чем латинскую тиару![210]» Значит, наш брат сделал свой выбор. – Царевна Софья подняла на брата страдающие глаза. – Но почему он не приехал ко мне, в Москву? Я так звала вас.
– Всё в нашем мире странно и непонятно. Католики и православные поклоняются одному богу, но каков бог у католиков, мы видели в вечном Риме!
Царевич Андрей резко поднялся с кресла и вдруг к удивлению Софьи Фоминишны продекламировал однажды слышанные ею стихи:
Возглавлять вселенную призван Рим, но скверны
Полон он, и скверною всё полно безмерной,
Ибо заразительно веянье порока,
И от почвы гнилостной быть не может прока.
Не случайно Папу ведь именуют Папой:
Папствуя, он хапствует цапствующей лапой.
Он со всяким хочет быть в пае, в пае, в пае:
Помни это всякий раз, к Папе подступая.
Андрей стоял посреди приёмной Софьи Фоминишны с бледным лицом и закушенными губами, и она видела, как он сильно постарел, как осунулся в метаниях и поисках своей страстной философской души. Как мало было вокруг людей, которые могли понять его! Как чужда была ему жена, эта красивая гречанка с манерами распутной женщины, подобранная на площади Рима. Она подумала о том, что следовало уговорить брата остаться в Москве, но побоялась говорить об этом сейчас, словно опасалась разбить единение душ, которое возникло между ними. Они и в детстве были близки друг другу, Андрей и Зоя. Они любили одних поэтов и читали одни книги. Только Андрей был гораздо старше её, он ещё помнил Константинополь во власти Палеологов, а она родилась в год падения великого императорского рода.
– Я уже слышала эти строки, вы их когда-то читали с Мануилом во дворце кардинала Виссариона. Вы запирались в подвале, где хранились бочки с вином, – с улыбкой припомнила Софья.
– Ты же была тогда совсем маленькой, – удивился царевич Андрей. – А в Риме это были запретные стихи, и ходили они в списках тайно из рук в руки. Это Вальтер Шатильонский, он жил триста лет назад. Но с тех пор ничего не изменилось, моя царственная сестра, – с горечью добавил он.
– Я счастлива, что живу и правлю в православной стране, – осторожно начала Софья, – может, и ты, Андрей, решишься перебраться сюда?
Он хрипло рассмеялся:
– Не будем говорить об этом. Если бы тебя услышала моя Елена, она учинила бы скандал. Супруга возненавидела Москву с тех пор, как пересекла границу. Она ворчит по поводу и без повода, и лишь наступающая зима, которой она боится больше всего, не позволяет ей заставить меня покинуть Московию немедленно.
– Наверно, мы уделяем ей мало внимания, – огорчённо заметила царевна Софья. – Но с сегодняшнего же дня исправлю эту оплошность. Я пошлю Елене мехов и драгоценностей в подарок. А потом, как ляжет снег, прикажу устроить для неё катание на санях. Уверяю тебя, мой брат, это великая забава, Елене не придётся скучать!
Стукнула дверь, и в приёмную Софьи Фоминишны вплыла дородная румяная нянька. Она держала на руках шустрого годовалого мальчика с чёрными глазёнками, которые с интересом
