Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
А Фатима-ханум праздновала свой триумф. Всю ночь на женской половине дворца били литавры, играла музыка и слышался оживлённый смех женщин. Кому, как не Фатиме-ханум, было известно, отчего ханум Нурсолтан не смогла подняться со своего ложа в это утро, ведь это она приказала Исфирь отнести травы Жиханаре, которая неотлучно находилась при госпоже. Наутро, отправляясь спать, Фатима-ханум поинтересовалась у главного евнуха, жива ли ещё Нурсолтан. Ответ Абдула-ага озадачил её:
– Госпожа Нурсолтан очнулась от беспамятства и попросила отнести её в сад, в любимую беседку.
– Исфирь! – голос Фатимы-ханум сорвался на визг. И когда маленькая желтолицая женщина склонилась перед ней, мать избранного хана с размаху ударила её, вкладывая в свой удар всю злость за неудавшееся покушение.
– Как это могло случиться, мерзкая тварь, почему эта змея всегда выворачивается из ловушек, которые я расставляю для неё?
Иудейка скорчилась на полу, закрывая руками голову:
– Госпожа, я же предупреждала вас, у ханум есть раб, который разбирается в ядах. Наверно он дал ей противоядие!
– О Исфирь, да я знаю, полно случаев, когда выпив яд, человек падает замертво в то же мгновение!
– Но, госпожа, – оправдывалась прислужница, – вы же сами приказали, чтобы смерть ханум выглядела естественной.
Фатима-ханум ткнула женщину туфлей в бок:
– Поднимайся! И убирайся с моих глаз! Тебе повезло, что курултай вынес решение в пользу моего сына, а иначе…
Исфирь не стала дожидаться страшных слов, исчезла за дверями, а Фатима-ханум тяжело опустилась в канапе. Нурсолтан не представлялась отныне опасной. Её следовало отправить в любое хорошо охраняемое имение и забыть о сосланной сопернице. Но для Фатимы-ханум было в сто раз лучше знать, что Нурсолтан нет в живых, и она уже никогда не помешает её планам. Радостное возбуждение, царившее в душе Фатимы, испарилось. Госпожа потянулась к кувшинчикам, наполненным прохладными шербетами, хлебнула из одного и с внезапной злостью откинула его прочь.
– Ненавижу тебя, змея! – вскричала женщина, потрясая кулаками в воздухе. – Ты отравила всю мою жизнь! Даже сладкий шербет кажется кислым, пока ты находишься в моём дворце! Я заставлю тебя убраться отсюда завтра же! Отправляйся к шайтану, которому ты служишь, к нему, который дал тебе дьявольскую красоту и изворотливый ум! Ненавижу, ненавижу…
Она зашлась слезами, и долго ещё прислужницы не осмеливались войти в двери, за которыми раздавались звуки истерического рыдания.
Наутро ханум Нурсолтан вместе с детьми и верными служанками покинула Казань. Она высылалась из дворца в третий раз. Но понимала одно: эта ссылка спасала ей жизнь.
А ещё через три месяца в зимнюю столицу прибыло посольство от крымского хана Менгли-Гирея. Послы преподнесли молодому повелителю и казанским карачи богатые дары и просили в жёны крымскому господину вдовствующую Нурсолтан-ханум. Никто не посмел в этот раз ответить отказом крымским послам, и в дальнее поселение Ак-Таш отправился карачи Ахмед-Мансур, чтобы доставить невесту хана Менгли в Казань.
Ещё весной, как только реки освободились ото льда, ханум Нурсолтан покинула Казанское ханство. Путь богато изукрашенного струга бывшей казанской правительницы лежал по Итилю, Дону, Сурожскому морю[194] к благословенной новой столице Крымского ханства – Салачику.
Глава 9
У подножия крепости Кырк-Ёр в прелестной долине не один год возводились пышные строения. Хан Менгли начал строительство ещё в своё первое правление. Для обширного двора крымского господина Кырк-Ёр, зажатый мощными стенами, был слишком мал. В крепости укрывались от врагов, чувствовали себя защищёнными неприступными скалами, крутыми подъёмами. Но в мирное время Кырк-Ёр прежде всего оставался крепостью, а не прекрасной столицей могущественного правителя.
В долине, где воздвигли ханский дворец, находилось скромное селение Салачик. Но крымские вельможи вслед за повелителем стали возводить здесь величественные дома и превратили это место в прекрасный городок. А вскоре цветущий солнечный Салачик, а не мрачный Кырк-Ёр провозгласили столицей Крымского ханства. Но пока знатную невесту привезли в соседнее селение и поселили в доме своего брата Хусаина. Следуя строгим обычаям, она не виделась с Менгли, но одна мысль, что любимый находится так близко, заставляла стучать сердце Нурсолтан. По рассказам Хусаина, двор готовился к свадебным торжествам, хан Менгли своей порывистостью напоминал нетерпеливого мальчишку, а подданные оживлённо обсуждали новости, связанные с этим событием. Природа, словно сговорилась со всеми, цвела и буйствовала в унисон с чувствами двух влюблённых.
Когда назначенный день настал, жители Кырк-Ёра и Салачика приготовились встретить будущую жену своего хана. Никогда ещё ни один повелитель не устраивал таких пышных торжеств и щедрых угощений. Может, потому здравицы в честь жениха и невесты были так искренни и звучали так громко, а звуки праздничной музыки неслись отовсюду. К удивлению ханум Нурсолтан, которая прибыла в Салачик в покрытом бархатным балдахином позолоченном возке, среди жителей крымской столицы она почти не встретила татарских лиц[195]. Местные жители в большинстве своём представляли смесь греков, армян, предков тавров, готов, черкесов и евреев. Вся эта бурлящая и искрящаяся весельем толпа поклонялась разным богам и говорила на нескольких языках, но все они были рады приезду новой госпожи.
Хан встречал свою невесту на площади перед мечетью. По установившейся вдруг тишине Нурсолтан поняла, Менгли рядом. Этого мгновения она ждала много лет, сердце замирало, а потом вдруг начинало биться в груди, подобно птице, просившейся на волю. Невольники и стража, которые сопровождали повозку, склонились в поклоне, телохранитель откинул подножку кареты. Нурсолтан на мгновение прикрыла глаза, а когда открыла их, то увидела перед собой мужскую руку, протянутую сквозь золотистую кисею балдахина. Это была рука крепкого и уверенного в себе мужчины, и он ждал, когда она положит на неё свою ладонь. Заколебавшись на мгновение, Нурсолтан наконец, осмелилась коснуться его ладони, и тут же почувствовала, как горячие мужские пальцы овладели её рукой и потянули за собой. Невеста послушно поднялась с сиденья. Прислужница поспешила накинуть поверх её чадры фередже-маграму[196], и Нурсолтан очутилась на улице. Она боялась поднять глаза, да и что можно было разглядеть сквозь чёрную сетку чадры и белое покрывало, которое укутывало её с головы до ног. Повелитель ввёл её в комнату, где уже находились муфтий и свидетели. Нурсолтан не знала,
