Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
– И кто же живёт здесь? – спросила Нурсолтан, она с трудом скрывала вспыхнувшую вдруг ревность.
– Здесь будете жить вы, госпожа, наш повелитель не приводил сюда ни одной женщины, уж можете поверить мне! – Служанка добродушно рассмеялась.
А постройки ажурного дворца открывались перед глазами во всей своей красе, и тёмно-зелёные свечи пирамидальных тополей вставали стражами вдоль аллеи, по которой катила повозка.
Во дворце госпожу встретила многочисленная прислуга. С дороги проводили в баню, где новобрачная провела четыре часа. Уютная прохлада покоев после изысканной трапезы, которую поднесли на золотом блюде, навевала сон. Нежный напев флейты доносился из сада, вызывал истому во всём теле. Нурсолтан не заметила, как заснула под эту волшебную музыку, зовущую её к самым прекрасным воспоминаниям. Она вновь была в степи, и босые ноги вели её навстречу судьбе. Она трепетала, вглядывалась в лицо молодого мужчины, поднимавшегося ей навстречу. «Менгли, – шептали губы, истосковавшиеся по запретному имени, – Менгли!»
Сумерки опустились на Бахчисарай, когда она проснулась и замерла, заслышав лёгкий шорох у своего ложа. Чья-то маленькая прохладная ручка коснулась её руки. Нурсолтан испуганно отдёрнула ладонь и огляделась. Толстенький неуклюжий человечек вскарабкался на её постель, явив взору миниатюрное лицо карлика.
– Я напугал вас, госпожа, – комично раскланявшись, произнёс он. – Но я имею тайное поручение от своего господина и должен проводить вас в сад.
Карлик ловко спрыгнул на пол и засмеялся смехом шаловливого ребёнка, довольного своими проделками.
– Ты кто? – изумлённо вопросила Нурсолтан.
– Я – придворный шут хана Менгли, и зовут меня Мен-Арслан. Поторопитесь же, госпожа, вас ожидает дивная, южная ночь. Смените ваше одеяло на покрывало из звёзд, и вы почувствуете дыхание Вселенной!
– Ты – поэт, Мен-Арслан? – невольно рассмеявшись, спросила она.
– Я – поэт и художник, я – правая и левая рука хана, я – его мысли и чувства!
– Не слишком ли много ты берёшь на себя, Мен-Арслан?
– О, я опасаюсь об обратном, всё ли перечислил!
Нурсолтан звонко рассмеялась, и все страхи и сомнения сегодняшнего дня ушли прочь.
– Я должна надеть чадру? – спросила она.
– Достаточно покрывала, – с видом знатока кивнул шут. – Этой ночью сад пуст, и в нём вас ждёт только бедный влюблённый, который нуждается в вашем присутствии, о, прекрасная госпожа. Сегодня весь Салачик гуляет на ханской свадьбе, а наш господин не пожелал делиться сияющей красотой невесты с другими. О, простите ему его нетерпение!
Он вёл её по дорожкам сада, болтал без умолка, и Нурсолтан тихо посмеивалась, пока не очутилась перед ярко освещённой круглой беседкой, сложенной из цветных витражей. Беседка светилась подобно огромному китайскому фонарю, из тех, что поражали её воображение, когда торговые караваны проезжали через ногайские улусы. Эти расписные фонари, светящиеся в ночи, остались в её памяти самым большим чудом, какое увидела маленькая девочка в огромной степи.
– Помните, прекрасная моя госпожа, – услышала она тихий голос шута за спиной. – Влюблённого к спасенью не зови: он гибнет за пределами любви. В разлуке тот не может не страдать, кого любви отметила печать.
И словно дуновение ветерка сорвалось с её губ в ответ:
– Тяжка разлука, – исстари твердят, но ожиданье тягостней стократ…[198]
Мен-Арслан внезапно растворился в ночи, как и её слова, которые унёс ветер. Но тот, о ком она думала, произнося эти строки, появился на пороге беседки и протянул ей руку.
Глава 10
Заметила ли Нурсолтан в то мгновение хоть что-нибудь из роскоши, с какой обставлена была эта обитель любви? Видела ли она причудливые лианы, которые вились по стенам, карликовые цветущие деревца в изящных вазонах? Высокие китайские вазы наполняли красные розы и белоснежные лилии, и какая искусная рука могла заставить зацвести такие великолепные творения природы в непредназначенный для этого срок?
Она ничего не видела кроме лица мужчины, которое заслонило для неё всё на этом свете. Остались в далёком нереальном прошлом Казань, два её замужества, дети, долгий путь к приюту любви. И только его лицо, любимое лицо, которое она ощущала каждой клеточкой своей поющей от счастья души.
– Менгли… – Произнесла ли она это имя, или его пропела душа, или сама любовь шепнула магическое сочетание букв, сложившееся в нечто волшебное, бывшее так долго запретным для неё. – Менгли!
Он опустился на колено, окунул своё лицо в задрожавшие женские ладони. Он целовал каждый из этих, словно выточенных из мрамора, но таких живых, таких трепещущих пальцев, вдыхал близкий аромат женского тела. И каждый поцелуй шептал за него: «Любимая, любимая, желанная моя…»
Приведённый невидимой рукой в движение механизм медленно раскрыл стеклянный купол беседки, разделил его на две створки, подобно скорлупкам ореха. Нурсолтан восхищённо ахнула, разглядев звёздное небо над головой. Оно, словно огромный бархатный плащ, украшенный россыпью бриллиантов, покоилось над их головами, и ощущение единения со Вселенной охватило молодую женщину. Менгли подхватил её на руки и опустил на ложе, один за другим гасли изящные светильники, и остались одни под светом далёких звёзд, которые теперь были так близки. Она уже ничего не боялась, не опасалась придирчивого взгляда, который мог разглядеть её возраст. Она не боялась ничего, потому что в этот миг чувствовала себя самой любимой и желанной женщиной на свете…
Менгли проснулся на рассвете, потянулся и замер, разглядев женщину, спавшую рядом с ним. Ему не приснилось великолепие звёздной ночи, и то, что Нурсолтан стала его навсегда, не было сном. Он осторожно опустился на колени у ложа, принялся разглядывать каждую извилину её тела, каждую чёрточку точёного лица. Посылая свадебное посольство в Казань, Менгли помнил о том, что любимая родила третьего ребёнка, знал, что ей минуло двадцать девять лет. Он ожидал увидеть на лице этой женщины груз её лет и пережитых страданий, он был готов к тому, что Нурсолтан окажется совсем не той юной девочкой, какую он полюбил в далёкой Ногайской степи. Но чем можно было объяснить это чудо?! Его глаза не могли обмануть: перед ним спала совсем юная женщина, женщина ослепительной красоты! Как могла она оставаться столь безмятежно прекрасной, пережив столько потрясений в жизни?
Он осторожно коснулся пальцами её губ, и слабая улыбка, подобно дуновению ветерка, опустилась на уголки женского рта. Губы доверчиво открылись ему навстречу:
– Менгли.
И он снова приник к этим губам, принял их немое приглашение, и, оказалось, мужское тело уже забыло усталость прошедшей бурной ночи. Менгли чувствовал, что может бесконечно любить эту женщину, даровать вечное наслаждение ей и себе.
Они прожили в Бахчисарае больше недели, забыли обо всём, что
