Из Франции – по Якутии. 3800 км на каноэ от Байкала до Арктики - Филипп Сов
Я долго думал, что народ Якутии принадлежит семье инуитов, таким же, как чукчи, которые двоюродные братья инуитов Аляски. Но якуты не первобытные люди. Это народ тюркского происхождения, который обосновался в восточной Сибири в XV веке; победив эвенков, якуты основали Республику Саха. Их прошлое не связано с тысячелетней историей Севера, но пятисотлетнее господство позволило освоить враждебную территорию. Пожилой человек в баркасе, кажется, великолепно ориентируется в этой дикой природе.
У него в руках бинокль, и он изучает окрестности. Он ни о чём не спрашивает, не употребяет слова, что я так часто слышу от русских: «турист» и «один». Говорю ему, что Лена здесь великолепна, но что я не хотел бы провести здесь ночь. Он советует не преувеличивать опасность, в любом случае через пять километров будет следующая деревня. Следую его совету и прощаюсь после этой короткой, но приятной встречи. Фактически, это первый человек на моём пути, так связанный с природой. У меня не было бы и тени страха идти по его стопам в этой неизмеримой тайге.
Наконец, я вырываюсь за границы водного круга, медвежий остров уже не видим, и пока я преодолеваю эти пять километров, что отделяют меня от деревни, я удивляюсь щуке, что резвится на поверхности воды. Рыба, не пуганая, не спешит нырнуть на глубину. Я гребу всё быстрее. Мечтаю добраться до деревни, хотя обычно избегаю этого. Страх перед лесом толкает меня вперёд.
Мои опасения возвращаются при виде первых домов. Они занимают берега вдоль залива, защищённого от основного течения. Стоячая вода испачкана бензином. Устраиваюсь на плоском песчаном кусочке земли и отламываю от куста толстые ветки для костра. Дым, что вскоре поднимается, может выдать меня. Я готов к встречам. Люди замечают меня, но остаются равнодушны. Провожу спокойную ночь, размышляя о всех прочих, которые я ещё проведу на лоне враждебной природы. Ведь не каждый раз на моём пути встречаются деревни, а человеческое общество меня ободряет.
Утром вода в заливе чиста. Я принял за грязь серую пену, которую нагнал ветер. Полог палатки оставляю открытым, так как знаю, что сегодня утром больше в неё не полезу. Сотни созданий с отравленными копьями устраиваются внутри на потолке. Теперь палатка – место повышенного риска. Не спеша готовлюсь к отплытию, жду, когда пронесётся утренняя гроза. Я уже лучше понимаю небесные события, даже способен предвидеть их. При первых угрозах бури я могу предсказать, касается она меня или разразится далеко. Под тяжёлым облачным небом я прогнозирую, где молния, опасна ли она, и скоро ли развиднеется. Мои предвидения даже удивляют меня, но они дают силы продвигаться в дикой природе. Кажется, что я проникаю на территорию, зарезервированную лишь для фауны. До сих пор Лена никогда не была далеко от человеческого жилья, от дорог между двумя деревнями или одинокими хуторами. Река, до пятисот метров шириной, сближала с другими судами. Эта близость, даже если я её побаивался, бессознательно успокаивала меня. Теперь же лодки – это почти невидимые точки, затерянные в безбрежности. В этом районе нет дорог, а расстояния между обитаемыми деревнями утраиваются, иногда достигая ста пятидесяти километров. Так постепенно проникаю на большой сибирский север.
Делаю остановку у подножия скалы. Хочу снять на камеру утёсы, их причудливые формы и однообразие тайги. Утёс на берегу Лены – это настоящее благословение. Здесь я могу расположиться вдали от леса.
Тёмная линия облаков затягивает солнце, света для съёмки недостаточно. Включаю вспышку, но и её не хватает, чтобы осветить кадр. Настраиваюсь по-другому, под брезентом, который служит крышей, пока дождь выворачивает облака. Прежде всего снимаю соседние утёсы, они напоминают мне профиль большого индейского вождя. Обращаюсь к кинокамере, чтобы объяснить опасность нашего расположения у подножия стены; в это время килограммовый камень падает к моим ногам! Если бы он упал раньше, когда я делал съёмку, моё путешествие закончилось бы здесь. Бегу по траве подальше от опасности, от ветра, который выдувает каменную крошку на высоте ста метров. Под дождём возвращаюсь к Лене, сопровождаемой везде утёсами. Виды вокруг абсолютно нереальные, это храм, где природа выражает себя через красоту: над зеленеющими лугами раскинуты вершины утёсов, отливающие свинцом; на вершине одного из них выдутый ветром набросок руки с указательным пальцем к небу. У меня впечатление, что я среди картин великих художников; подплываю к огромному полотну такого, например, мастера, как Тюрнер. Я в шоке от восхищения. Природа с большой буквы – учитель больших художников. Ни один человек никогда не сможет создать то, что может она. Её искусство непревзойдённо.
Эти величественные пейзажи заканчиваются, когда солнце скользит за горизонт. Теперь – более десяти километров прямой линии. Покрываю её, сопротивляясь встречному ветру. Он треплет волосы и свистит в ушах. Кажется, что кто-то тихо напевает. Сирены ли это мурлычат? Или Лена? Вслушиваюсь, чтобы лучше проникнуть в пение. Это упоение до слез. А если это действительно голос Лены? Моё сознание спорит с метафизикой. Одиночество стесняет меня. В этот момент одна из тысяч дождевых капель касается моих губ. Её влажное и нежное прикосновение похоже на поцелуй. Я тотчас связываю это впечатление с реальным поцелуем и благодарю небо за то, что оно смягчило мою тоску. Наконец, когда пение постепенно исчезает, дождь слабеет, и ветер сушит мои волосы, а над рекой формируется радуга. Она как арка в другой мир. Оборачиваюсь, чтобы оценить пройденный путь. Вижу там туман. Мало-помалу нахожу дар речи и опять доверяюсь Природе с большой буквы. Говорю, что иду не к людям, а к ней, даже если до сих пор страх пытался меня остановить. Добавляю, что люди – это важно, но что я пришёл сюда к ней, к Природе.
Вечер не кончается в этом другом мире. Продолжаю грести, вираж за виражом. У безлесного холма на небольшом откосе появляется дом. К нему не подведено электричество. Может, это приют охотников. Карабкаюсь по крутому склону и захожу внутрь по скрипящей земле. Коляска с разорванной тканью брошена посреди комнаты. Поднимаю голову, вижу на потолке оторванные доски, что-то похожее на чердак. Моё воображение вызывает неприятное ощущение, что кто-то подсматривает за мной в щели, вздрагиваю и бормочу: «Это дом….!» Выскакиваю с бьющимся сердцем. Тайга туманна. Там витает загробный мир. Ухожу, не размышляя, гребу в тумане, пока не нахожу, наконец, берег со спиленными деревьями. Догадываюсь, что другие деревья ждёт такая же участь. Ставлю палатку, хотя и опасаюсь чего-то. Наваленные стволы образуют защиту, которая обещает относительное спокойствие. Летучая мышь летает над водой, и
