Из Франции – по Якутии. 3800 км на каноэ от Байкала до Арктики - Филипп Сов
Я готовлюсь к отплытию по реке, которую всё ещё трудно назвать Леной. Киренга ответственна за изменение рельефа, и я не могу забыть её хорошее влияние на меня. Увеличивающаяся поверхность воды открывает интересные перпективы: течение становится таким мощным, что значительно увеличивает мой дневной километраж, оно же упрощает мои попытки спрятаться на ночь. В то же время запрещаю себе делать оптимистические прогнозы, так как знаю непредсказуемость сибирской природы, и сомневаюсь, что она ещё не поиграет со мной. Единственное, в чём я уверен, это что Лена станет ещё больше. Впрочем, у меня впечатление, что я вошел в дельту, столько островов формирует сложный лабиринт.
Продолжаю двигаться вперёд, но вот передо мной возникает барьер растительности, о который, кажется, Лена споткнулась. Нет никакого выхода! Но где же просачивается течение? Бросаю весло, дрейфуя на воде, и открываю постепенно дорогу.
Берега сужаются, больше нет значительных островов, формируется речное ложе. Поверхность голубой воды гладкая, без тени облачка. Киренск уже далеко, но приметы человека ещё появляются. Человек купает запряжённую лошадь, телега тоже наполовину в воде. Мужчина заканчивает свои хлопоты, затем медленно выводит лошадь с телегой на берег.
Ещё вижу двух девчушек, они играют в воде с красным полотенцем, в это время корабль плывет против течения по середине реки. Девочки смущены моим присутствием и прерывают свой невинный смех. Одна из них заворачивается в полотенце. Её укутанное лицо очень красиво. Уносимый течением, я улыбаюсь ей. Дальше тягач держит неподвижную баржу, нагруженную железными контейнерами. Она должна пропустить корабль, который идёт по течению. Люди, облокотившись, стоят на палубах, около капитанской рубки. Они наблюдают за моим скольжением. Одна дама машет рукой, подбадривая мой энтузиазм. Первый раз пассажиры выражают мне внимание более, чем любопытным взглядом. Впрочем, часто я не знаю, как интерпретировать их жесты. Эта поддержка меня стимулирует, добавляет энергии моему энтузиазму. Радостно гребу дальше.
Затем меня атакует орда гигантских комаров в то время, как пристав к берегу, я поднимаюсь на холм, чтобы рассмотреть деревню. Высохшие озёра и следы ручьев мешают подойти на каноэ к жилью. Мне не удаётся приблизиться к лодкам, причаленным внизу около хутора. И к тому же атака комариной орды так неистова, что я паникую. Пытаюсь защититься отталкивающим спреем и лосьоном. Вырываюсь из сражения, размахивая руками, и с окровавленной шеей убиваю последних противников, преследующих меня до середины реки. Это бедствие становится непреодолимым. Приходится мечтать о грозе, потому что пока идёт дождь, ни один из этих вредителей не решается взвиться в воздух.
К счастью, рельеф меняется, и земля не всегда болотиста. Нахожу пристанище часом позже, вблизи другой деревни. Дно Лены видно невооруженным взглядом метров на пятьдесят, затем оно темнеет на глубине. Поверх этой огромной глубины сильное течение клонит сигнальные буи. Вид этих наклонённых буев, конечно, радует меня – это синоним быстрого течения. Знаю, что завтра пройду много километров.
Двое ребят проходят мимо моего приюта. Они идут проверить рыбацкие сети; небо огромно, грозовые облака быстро его заволакивают. Короткая гроза со страшными молниями затопляет на двадцать минут всё вокруг и убивает всякую надежду развести огонь. Наконец, гроза, ворча, удаляется, и небо заново уводит свои облака за горизонт. Силуэты ребят против света кажутся маленькими, затем, по мере приближения к лагерю, они увеличиваются. Заинтригованные, мальчишки останавливаются и предлагают мне нарубить дрова, чтобы быстрее разжечь огонь. Они бегут в кусты, находят там ещё сухие ветки. Тот, что постарше, просит своего друга поискать поленья, пока он собирает пирамиду из веточек. Несмотря на все усилия, им не удаётся поддержать сильное пламя. Они зовут прохожего, что прогуливает лошадь. Мужчина спешит к себе и возвращается с канистрой бензина. Лагерь тут же оживает.
Смотрю на восточные лица моих благодетелей. Никита и Алексей – школьники лет десяти. Лишь любовь к рыбалке отличает их от городских детей. Они одеты модно, абсолютно, как европейские мальчишки. Человека с канистрой зовут Григорий. Он не русский. У него лицо монгольского типа или человека с крайнего севера. Может быть, он по пронахождению из Республики Саха, этой огромной якутской территории, в которую я направляюсь? Мой вопрос остаётся без ответа, а мужчина, ни слова не говоря, продолжает свой путь, подарив мне канистру, наполовину полную бензина.
Никита и Алексей остаются у огня до ночи. Они объявляют мне, что после Киренска нет больше энцефалита, и что на севере Сибири нет смертельных клещей. Новость приводит меня в восторг, одной тревогой меньше! Наконец, я больше не должен сидеть на корточках, как индус. Я могу спокойно спать на траве и свободно ластиться к природе. Этот поворот в ситуации я оценил без оговорок. Опускаюсь на землю и чувствую себя в своей тарелке.
Алексей заинтригован моим плаванием по реке. Он использует слово «экстрем», чтобы объяснить все возможные риски. Я легко понимаю его, потому что фонетически это мне близко. Но я не рассматриваю моё путешествие таким уж рискованным, хотя и предполагаю некоторые очень неприятные сюрпризы. Я объясняю Алексею, что всякая опасность относительна, и что я очень осторожен, осваивая Лену. В это время Никита роется в моём словаре, чтобы в свою очередь объяснить мне свою мысль. Он протягивает мне книгу, указывая пальцем на выражение «бояться кого, чего-либо…» Спонтанно, я отвечаю ему, думая о моих выводах о русском населении, что, чтобы не бояться, я прячусь.
Но, опуская разговор с ним, спрашиваю себя: «Бояться чего?» Этот вопрос возвращается после их ухода. Он занимает мои мысли, беспокоит меня всю ночь и последующие дни. Говорил Никита о страхе перед тайгой или о страхе перед людьми?
8
Несмотря на огромность, всё всегда видно. Я никогда не мог по-настоящему спрятаться. Всегда есть водитель челнока, чтобы заметить моё причаливание; капитан корабля, который наблюдает в бинокль, как я
