Земля Священного Огня - Гордон Догерти

действия Паво воспринимал как во сне. Он рванул вперед и ударом плеча сбил одного пуштикбана в яму. Воин камнем рухнул вниз под тяжестью доспехов; его хриплые вопли, казалось, не кончатся никогда, пока огонь жарил его заживо. Последний пуштикбан попятился, переводя копье с Паво на Суру и обратно. Паво схватил один из деревянных табуретов, стоявших рядом, и выставил его как щит. Копьеносец уверенно сделал выпад в их сторону, напрягая ноги для прыжка. И тут, словно призрак из кошмара, первый пуштикбан выбрался из ямы: его тело полыхало, а доспехи раскалились докрасна. Его сиплые крики были нечеловеческими, лицо — изуродовано пламенем. Он метался по залу, царапая занавеси и деревянные балки, невольно поджигая все вокруг. Наконец, он побрел к своему товарищу, вытянув руки; шаг его замедлялся. Последний пуштикбан пятился, вытаращив глаза от ужаса перед этим изувеченным существом. Прижатый к стене, воин вонзил копье в живот горящего человека. Пылающий взвыл от агонии, а затем сомкнул руки на горле другого и выдавил жизнь из своего убийцы. Оба рухнули на пол, неподвижные и безмолвные.

Паво и Сура уставились друг на друга. На мгновение единственным звуком в зале стал треск пламени, охватывающего стены. Затем клубы черного дыма накрыли их, лишая дыхания. Сквозь черноту они услышали панические голоса в каждом из коридоров, затем лающие команды и приближающийся топот.

Сура подобрал два шамшира, бросил один клинок Паво и оглядел проходы.

— Что теперь? — спросил он, давясь черным дымом. — Пробьемся с боем?

Паво покачал головой, чувствуя, как дым дерет глаза и легкие.

— Нет, дым убьет нас раньше, чем персидские клинки.

Он увидел кусок льняной ткани, еще не тронутый огнем, висевший на стене храма рядом с чашей для омовения. Он сорвал его, разорвал надвое, намочил в воде и обмотал вокруг головы, оставив лишь узкую щель для обзора; второй кусок он отдал Суре. Это хоть немного защитило глаза и легкие от самого едкого дыма.

— А теперь — в бой, — кивнул Паво, и они снова посмотрели на коридоры.

Первый из приближающихся персидских воинов ворвался в центральный зал из северного коридора. Паво и Сура напряглись, готовые к схватке, но воин лишь дико махнул рукой, ослепленный едким дымом, а затем согнулся пополам, кашляя и давясь рвотой. Другие вваливались следом в таком же состоянии, измученные дымом и не замечающие Паво и Суру.

— Сура, идем, — прошипел Паво, пятясь в обход мечущихся людей.

Они с Сурой пробрались к восточному выходу, и Паво бросил последний взгляд на Священный Огонь.

«Прощай, Отец», — одними губами произнес он.

С этими словами они с Сурой нырнули в коридор. Черный дым валил и здесь. Они огибали дезориентированных персидских воинов; мало кто вообще замечал их. Когда они вырвались из конца коридора на акрополь, черный дым не рассеялся. Густые тучи стлались по плато, словно из храма вырвалась буря. Паво сплюнул и закашлялся, моргая и тирая глаза.

— Смотри! — сказал Сура, указывая вниз по склону на арену.

Игры прекратились, толпы покидали зрелище, и панические крики сменили прежний довольный рев. Воины и простые люди потоками текли по улицам и поднимались по склону акрополя. Многие несли горшки, расплескивая воду, еще больше людей пали на колени в молитве, ища милосердия у Ахура Мазды.

— Паво! — прохрипел Сура.

Паво резко обернулся и увидел четверку мидийских копьеносцев, несущихся к ним. Они приготовились, подняв мечи, но копьеносцы обогнули их, словно река одинокую скалу, и помчались дальше к храму, окликая товарищей с сосудами воды.

Паво посмотрел на Суру, а Сура — на него.

Затем они оба перевели взгляд на дно арены внизу.

Глава 20

Темные султаны дыма валили из храма, черня небо над городом и поджигая соседний сад. Скоро и дворец будет объят пламенем. Внизу, на арене, барабаны смолкли, и толпа замерла, разинув рты. Затем, осознав происходящее, люди бросились бежать с деревянных трибун, вопя и крича, спеша на помощь борцам с огнем; их торопливые шаги подхватили ритм умолкших барабанов. Клубы дыма спускались на арену, выедая глаза и вызывая приступы кашля у бегущих.

Но пока жители Бишапура паниковали, а арена пустела, спахбад Тамур оставался на месте, с кафизмы лаем подгоняя своих копьеносцев, наседающих на пятерку римлян. Когда дым начал застилать обзор, могучий воин спрыгнул с ограждения и бросился к подножию трибун. Там он зашагал вдоль края, ударяя кулаком в ладонь, словно сам наносил смертельные удары.

— Пролейте их кровь! — кричал Тамур; вены на его лбу вздулись. — Я хочу мою победу, я хочу мое благословение!

Говоря это, он бросил тревожный взгляд на пылающий Храм Огня.

В центре арены Галл глянул на рычащего спахбада, затем снова на своего врага — крючконосого копьеносца с темной, напомаженной бородой. Он парировал удар, а затем полоснул спатой, словно змеиным языком, по груди копьеносца, разрывая железные кольца кольчуги и глубоко рассекая плоть. Враг повалился назад, захлебываясь собственной кровью. Галл отвернулся от умирающего, чтобы встретить следующих двух копьеносцев, идущих на него. Трое из десяти мидян были повержены — застигнутые врасплох или поплатившиеся за самоуверенность. Но оставшиеся семеро были свежи, тогда как он и его люди выбивались из сил.

Неподалеку он увидел Кводрата, Карбо и Зосиму: у их ног в луже крови лежала пара копьеносцев, пока они отбивались еще от троих. На другом краю арены двое мидийцев прижали Феликса к самому ограждению. Внезапно один из врагов вогнал копье в живот маленького грека, пригвоздив его к деревянной опоре позади. Крик Феликса эхом разнесся по пустеющей арене; густой фонтан алой крови вырвался из раны, заливая пыльный пол. Другой мидийский копьеносец изготовился для смертельного удара: бросил копье, выхватил шамшир и замахнулся, целясь Феликсу в шею. Кровь застыла в жилах Галла; глаза грека встретились с его взглядом, и на лице умирающего отразилась печать неизбежного конца.

Инстинктивно Галл рванулся вперед, пытаясь прорваться сквозь своих двух противников, чтобы добраться до Феликса, но копья перед ним скрестились, преграждая путь, а затем отбросили его назад. Он споткнулся и упал.

При виде этого Тамур поднял руку. Двое, готовые прикончить Феликса, замерли, ожидая слова своего спахбада.

— Ты храбро сражался, римлянин, — прогремел Тамур с края арены; на лице его застыла мрачная гримаса, руки уперты в бока, а золотой плащ колыхался в клубах темного дыма. — Но теперь все кончено. Прикажи остальным своим людям бросить оружие, и