Рецепт (любовь) по ГОСТу - Вадим Фарг
— Да вот, попутку с Мурманска перехватил, дай, думаю, крюк сделаю, гляну, как ты тут в своём санатории загниваешь! — гость отстранился, оглядывая Михаила. — А ты ничего! Морда хитрая, сытая! Кашу варишь?
— Рагу, — гордо ответил Михаил. — Лосятина. Садись, сейчас налью. У меня и «слеза» в холодильнике припрятана, медицинская.
И тут гость заметил меня.
Он замер, глядя на мой белоснежный китель, колпак и пинцет в руке.
— О-па, — протянул он. — А это что за фея в лабораторном халате? У вас тут что, карантин? Или ты, Мишка, наконец-то медсестру завёл?
— Это Марина Владимировна, — представил меня Михаил, и в голосе проскользнула странная нотка. То ли гордость, то ли предостережение. — Наш шеф-повар из Москвы. Не дыши на неё перегаром, Серёга, она молекулярная. Распадётся.
— Шеф-повар? — «Боцман» подошёл ко мне и протянул ладонь размером с лопату. — Сергей. Бывший радист, ныне вольный бродяга.
— Марина, — я осторожно пожала кончики его пальцев. Рука была жёсткой, как наждак. — И попрошу не называть меня феей.
— Строгая! — восхитился Сергей, падая на табурет у стола Михаила. — Прямо как наша начальница метеостанции на Новой Земле. Та тоже, бывало, выйдет с дробовиком: «Кто спирт выпил⁈» А мы ни сном, ни духом…
Михаил быстро поставил перед гостем тарелку с нарезанным салом, хлеб и запотевший графинчик.
— Ешь, Серёга. Меньше болтай, больше жуй. Зубы целее будут.
Но Сергея было не остановить. Он опрокинул стопку, крякнул, занюхал рукавом, я поморщилась и ударился в воспоминания.
Я вернулась к своим канапе, но уши, вопреки профессиональной этике, навострила. Мне было интересно. Кто он, этот Михаил Лебедев? Завхоз, который умеет готовить су-вид в инкубаторе и рубить лосей?
— Эх, Мишка, — вещал Сергей, набивая рот хлебом. — А помнишь десятый год? Когда нас льдиной отрезало? Связи нет, генератор сдох, дизель замерз. Мы ж тогда думали всё, кранты. Напишем письма родным и ляжем замерзать красиво.
— Было дело, — буркнул Михаил, помешивая рагу. Спина его напряглась.
— «Было дело»! — передразнил Сергей. — Скромняга ты наш! Да если б не ты, мы бы там ледяными скульптурами и остались! Кто придумал дизель тюленьим жиром разбавить? А? Кто пошел в пургу кабель тянуть, когда Вовку ветром сдуло?
Я замерла с пинцетом в руке. Тюлений жир? Пурга?
— Серёга, ешь, — голос Михаила стал жёстче. — Остынет.
— Да подожди ты! — Сергей размахивал вилкой. — Марина, вы слушайте! Вы не смотрите, что он сейчас тут поварёшкой машет. Это ж человек-легенда! «Медведь» его не просто так звали. Он же тогда на «Востоке» один троих на себе вытащил! У него ж обморожение было четвёртой степени, врачи говорили, что руки ампутировать надо. А он…
Михаил со всего размаху опустил половник на край плиты. Звук был резким, как выстрел. Даже гул вытяжки, казалось, стих.
Сергей поперхнулся на полуслове.
Михаил медленно повернулся. Его лицо было спокойным, но глаза… Глаза стали цвета зимнего Ладожского озера. Абсолютно ледяные и тёмные.
— Серёга, — сказал он очень тихо. И от этого тихого голоса у меня по спине побежали мурашки, холоднее, чем от азота. — Ты приехал поесть или некролог мне зачитать?
— Да я чего… я же просто… — Сергей растерянно заморгал, сразу как-то сжавшись.
— Прошлое, оно как протухшие консервы, — Михаил криво усмехнулся, но улыбка не коснулась глаз. — Если вскрыть, то вонять будет на всю кухню. А у нас тут дама. Ей такие ароматы не по статусу.
— Понял, — Сергей кашлянул. — Молчу. Чёрт, Мишка, у тебя взгляд, как тогда… когда ты того белого медведя отгонял.
— Мертвые медведи не кусаются, Серёга. И лишнего не болтают. Бери пример с медведей.
Михаил отвернулся к плите и начал яростно мешать варево, хотя оно и так кипело.
На кухне повисла тяжелая тишина. Сергей молча жевал сало, уткнувшись в тарелку. Веселье испарилось.
Я стояла и смотрела на широкую спину Михаила. На его руки.
Обморожение четвёртой степени? Ампутация?
Я перевела взгляд на его кисти. Крупные, с широкими ладонями, покрытые мелкими шрамами и ожогами. Он ими так ловко орудовал ножом и чинил мой су-вид. Он ими… делал мне те самые гренки.
Врачи хотели их отрезать?
Что же там произошло, на этом «Востоке»? И почему он так боится об этом говорить? Почему превращает всё в грубую шутку, в чёрный юмор, лишь бы никто не заглянул за эту ширму «простого завхоза»?
— Михаил, — осторожно позвала я.
— Чего? — он не обернулся. Голос звучал глухо.
— У вас рагу пригорает.
Он вздрогнул. Черт, он действительно просто стоял и смотрел в кипящую жижу, не видя её.
— Спасибо, Шеф, — он снял чан с огня.
— Марина, — вдруг тихо сказал Сергей, пока Михаил гремел кастрюлями у мойки. — Вы его не дергайте. У него там… на Севере… не только руки померзли. У него там душа вымерзла. Жена сбежала, забрала даже кота. Он же после того случая всё бросил. Карьеру, город, науку. Сюда уехал, в глушь. Завхозом.
— Науку? — переспросила я шёпотом. — Он был ученым?
— Он был лучшим гляциологом в институте! Диссертацию писал по структуре льда! А теперь вон… суп варит.
— Серёга! — рявкнул Михаил от мойки. — Еще слово, и я тебя самого завакуумирую. По частям. Будешь как сухпаек космонавта, только пьяный.
Сергей виновато развел руками и опрокинул в себя еще стопку.
Я вернулась к своим канапе. Но руки дрожали. Листочек кислицы упал. Угол сорок пять градусов был нарушен.
Я смотрела на Михаила другими глазами.
Гляциолог. Исследователь льда. Человек, который знает о холоде и кристаллических решетках больше, чем я со всей своей молекулярной кухней. Человек, который спас людей и чуть не потерял руки. А про жену, скорей всего бывшую я вообще старалась не думать.
«Медведь», который прячется в берлоге от собственной памяти.
Вдруг его грубость и насмешки над моими «текстурами» и странная, интуитивная мудрость обрели смысл. Он не варвар, а человек, который видел край света и заглянул за него. И то, что он там увидел, заставило его выбрать теплой печи, простую еду и жизнь завхоза.
Мне стало стыдно за свои шутки про «пэтэушника».
— Михаил, — громко сказала я, стараясь, чтобы голос звучал по-деловому. — Когда закончите с лосем, посмотрите мой пакоджет. Он странно вибрирует.
Он обернулся. В глазах все еще был лед, но он уже начал таять.
— Вибрирует? — переспросил он, и уголок губы дернулся в привычной ухмылке. — Может, он просто боится вашего перфекционизма? Я бы на его месте тоже трясся.
— Посмотрите, пожалуйста. Вы же… разбираетесь в технике.
Я вложила в эти слова всё уважение, на которое была способна.
Он посмотрел
