Палестина 1936. «Великое восстание» и корни ближневосточного конфликта - Орен Кесслер
К лету он почти закончил книгу «Арабское пробуждение». 350-страничное полотно охватывало сто лет арабской истории, а заключительный раздел посвящался Палестине, «наиболее известному и наименее успешному из всех мандатных проектов».
Антониус надеялся, что его труд будет интересен на Западе (сначала книгу опубликовали в Британии, затем в Америке), и, похоже, специально создавал его в расчете на сопереживание — неявный ответ на обвинения арабов в непримиримости, воплощаемой муфтием. Книга не содержала ни отрицания еврейской истории или существования еврейского народа, ни юдофобских клише, которые расцвечивали высказывания Мухаммада Амина. Прежде чем осудить сионистский проект, самый красноречивый голос арабского национализма отдавал ему должное уважение.
Джордж Антониус писал: «Мотивы, оживившие сионизм, проистекали из человеколюбивой озабоченности тяжелым положением евреев», которые на протяжении двух тысячелетий «поддерживали пусть отдаленную, но живую связь со Святой землей, и это представляет собой впечатляющий и трогательный пример веры и преданности»[467].
«Многочисленные доказательства общественного духа и способности переносить трудности и противостоять опасности в деле строительства национального очага свидетельствуют о той преданности, с которой значительная часть еврейского народа лелеет сионистский идеал»[468].
Сионистские притязания, по его словам, основывались не только на древних связях, но и на недавней дипломатии военного времени: «Очевидно, что союзники извлекли пользу из важных услуг, которые евреи, вероятно, не оказали бы, если бы не декларация Бальфура; вполне оправданно утверждение сионистов, что они имеют право претендовать на благодарность союзников». Обещание, воплощенное в декларации Бальфура, одобрили союзные державы и Соединенные Штаты, и поэтому оно пользовалось «широким международным признанием»[469].
«Мотив был одновременно человеколюбивым и благородным, — повторил Антониус, — однако открытым остается вопрос, является ли мудрым предложенное средство».
«К несчастью для сионизма — и именно здесь кроется трагедия палестинской проблемы, — обещание Великобритании не имеет реальной силы, — объяснял он, — поскольку ранее она обязалась признать независимость арабов в Палестине»[470].
В книге впервые в печати появился текст переписки 1915–1916 гг. между верховным комиссаром Великобритании в Египте Артуром Генри Макмагоном и шерифом Мекки Хусейном, в которой арабам обещали независимость, если они восстанут против османов[471]. Спустя два десятилетия Великобритания по-прежнему настаивала, что обещание Макмагона не распространялось на Палестину; Антониус был убежден, что после публикации «Арабского пробуждения» весь масштаб обмана раскроется.
Обратившись к самому мандату, Антониус опровергал мнение, что Британия или евреи принесли богатство арабам Палестины. Он утверждал, что, если не считать обогащения некоторых землевладельцев и посредников, экономическое положение арабов, особенно сельского большинства, не стало ни лучше, ни хуже, чем было на протяжении поколений.
Наконец, он перешел к Арабскому восстанию.
«Необходимо признать тот факт, что насилие арабов — неизбежное следствие морального насилия над ними, и оно вряд ли прекратится, какими бы жестокими ни были репрессии, если не прекратится само моральное насилие».
Движущая сила восстания — не лидеры националистов, большинство из которых сейчас находятся в изгнании, а люди из рабочего и аграрного классов, которые рискуют жизнью, поскольку считают, что только так могут спасти свои дома и деревни… Руководители повстанцев возлагают вину за нынешнее бедственное положение крестьян на тех арабских землевладельцев, кто продали свои земли… И то обстоятельство, что некоторые из этих землевладельцев входили в состав национальных арабских организаций, лишь делает их еще более отвратительными.
Завершив свои объяснения, Антониус окончательно отказался от претензий на непредвзятость. В решающий момент арабской национальной борьбы он, главный ее защитник, обязан четко выразить свою позицию:
Нет места для второго народа в стране, которая уже населена, и населена народом, чье национальное сознание полностью пробудилось и чья любовь к своим домам и земле явно несокрушима… Похоже, нет никаких веских причин, по которым Палестина не могла бы стать независимым арабским государством, в котором будет жить столько евреев, сколько страна сможет принять без ущерба для своей политической и экономической свободы… Это защитило бы природные права арабов в Палестине и удовлетворило бы их законные национальные чаяния. Это позволило бы евреям обрести национальный очаг в духовном и культурном смысле, где еврейские ценности могли бы процветать, а еврейский гений — свободно проявляться, черпая вдохновение на земле, с которой издревле связан.
Антониус признавал, что существование евреев в Европе стало невозможным, но настаивал, что лекарство не следует искать в Палестине — его там нет. Пусть страны, гордящиеся своей гуманностью, пересматривают свои жалкие выступления в Эвиане и «соглашаются на некоторые жертвы, которые арабская Палестина вынуждена терпеть в масштабах, превышающих ее возможности». Навязывание этого бремени Палестине — «жалкое уклонение от долга, который лежит на всем цивилизованном мире. Это также возмутительно с нравственной точки зрения. Ни один моральный кодекс не может оправдать преследование одного народа ради облегчения преследований другого».
«Логика фактов неумолима, — отмечал он в конце книги. — В Палестине нельзя найти место для второго народа, если не вытеснить или не истребить нацию, которая ею владеет»[472].
Армия Сиона
Святая земля веками притягивала эксцентричных людей, но в новейшей истории Палестины один из них стоит особняком. Орд Уингейт сделал для создания еврейской военной мощи больше, чем любой другой человек не из ишува, почти в одиночку предопределив будущий феномен воинствующего христианского сионизма. Этот фундаменталист, индивидуалист, арабист и сионист приходился дальним родственником Томасу Лоуренсу (которого считал прохиндеем) и заработал прозвище Лоуренс Иудейский (которое ненавидел)[473].
Судьбу Уингейта предрешило воспитание: в семье на протяжении нескольких поколений культивировались традиции Библии и меча. Его дед, унаследовавший судоходную компанию, ударился в религию после преждевременной смерти жены и посвятил остаток жизни обращению евреев в христианство. Отец Уингейта, полковник, служивший на северо-западной границе Индии, присоединился к Плимутским братьям — строгой консервативной секте и старался нести Евангелие пуштунам, ревностным мусульманам; в 46 лет он женился на женщине из другой семьи Братьев, значительно моложе его.
Орд, их старший сын, рос вместе с шестью братьями и сестрами в большом викторианском доме в рыночном городке южнее Лондона. Одна из сестер описывала отца как «самое несчастное, самое одинокое существо», которое она когда-либо знала. Он часто бил детей, и Орду как старшему доставалось больше всех. Дом
