Палестина 1936. «Великое восстание» и корни ближневосточного конфликта - Орен Кесслер
В течение девяти дней представители разных стран объясняли, почему их государства не могут принять беженцев. Франция заявила, что численность иммигрантов в ней достигла «точки насыщения». Четыре латиноамериканских государства сообщили, что не могут позволить себе беженцев вообще, не говоря уже о «торговцах или интеллектуалах». Огромная Британская империя, как утверждалось, полностью заполнена — глава ее делегации заявил, что несколько сотен евреев можно поселить в Кении или в Северной Родезии, но тамошние британские поселенцы выступают категорически против даже такого варианта. Лишь Доминиканская Республика, где правил военный режим, стремившийся «отбелить» население страны, была готова принять евреев в качестве сельскохозяйственных рабочих. Посланнице от ишува Меерсон не дали выступить. В конце конференции она сказала журналистам: «Прежде чем я умру, я надеюсь увидеть лишь одно — чтобы мой народ больше не нуждался в выражениях сочувствия»[458].
Тем не менее Бен-Гурион испытал облегчение. В частном порядке он предупреждал об «ущербе, опасности и катастрофе», которые могут постигнуть сионистский проект, если иностранные государства начнут массово принимать евреев и тем самым снимут Палестину с повестки дня при решении еврейского вопроса. Он снова пытался обратить беду в возможность: да, ему хотелось, чтобы нацистская угроза была уничтожена, но, пока она существовала, политик стремился использовать ее на благо сионизма.
«Если бы я знал, что можно спасти всех детей Германии, перевезя их в Англию, и спасти только половину, перевезя их в Палестину, я предпочел бы второе, — говорил он позднее в том же году, — потому что речь идет не только о судьбе этих детей, но и об исторической судьбе всего еврейского народа». Как и каждый еврей, он надеялся спасти по возможности всех представителей своего гонимого народа, однако «высший приоритет — спасение еврейской нации на ее земле».
Гитлер, который приветствовал Эвианскую конференцию, поскольку видел в ней шанс очистить свое государство от «бракованных» жителей, сделал собственный вывод из провала встречи: если почти никто не готов принимать евреев, то их принудительная широкомасштабная высылка невозможна. Необходимо найти другое решение[459].
Логика фактов
Через девять месяцев после бегства с Храмовой горы Мухаммад Амин аль-Хусейни пребывал в приподнятом настроении в своем ливанском убежище. В Эвиане практически не звучало слово «Палестина», а на родине ходили слухи, что делегация Вудхеда, которой поручили реализовать план раздела, разработанный комиссией Пиля, подумывает полностью отказаться от него. Муфтий оптимистично полагал, что Британия наконец-то отойдет от катастрофической для арабов политики создания еврейского национального очага. Возможно, она даже возьмет курс на независимость Палестины, которая есть у других арабских стран, а это откроет ему путь к возвращению домой.
Тем временем правительство Его Величества единодушно осуждало Мухаммада Амина аль-Хусейни за роль в кровавой бойне. Министр колоний писал премьер-министру Чемберлену, что нет никаких сомнений в том, кто стоит за масштабным кровопролитием, которое «позорит арабское дело». Палестинская полиция считала, что он держит в руках «все повстанческое движение». Того же мнения придерживалась и MI5: «Муфтий контролирует основное развитие движения, и его явно слушаются во всех главных вопросах»[460].
Позднее ЦРУ так охарактеризовало Мухаммада Амина аль-Хусейни: «Чтобы описать его, на ум приходят имена Макиавелли, Ришельё и Меттерниха, но ни одно из них не подходит».
Он энергичный, статный и гордый; как и у многих палестинских арабов, у него розово-белая кожа и голубые глаза. Его волосы и борода… рыжие… Часть его обаяния заключается в глубокой восточной учтивости: он провожает гостя не только до двери, но и до ворот, благословляя на прощание.
«Несмотря на обаяние, муфтий безжалостен к своим противникам», — говорилось в документе, а его «мистическая преданность» арабскому делу «неразрывно связана с личным возвеличиванием и возвеличиванием его семьи». Со своей стороны, «сионисты считают, что он лишь немногим уступает Мефистофелю»[461].
Хадж Амин осмотрительно не оставлял бумажных следов. Устные указания с его виллы передавались доверенным лицам среди палестинских изгнанников в Дамаске, а от них — лидерам повстанцев на местах. Смысл его посланий не менялся: невысокого уровня насилия недостаточно. Легкое кипение в кастрюле едва ли беспокоит повара. Необходимо наращивать темп операций против евреев, британцев и арабов, которые мешают ему и нации. «Стойте твердо и не расслабляйтесь, — говорилось в типичном послании, — наступает переломный момент в борьбе, и только стойкость приведет к победе»[462].
Муса Алами поддерживал постоянную связь с муфтием (он жил примерно в 15 км от него в бейрутском отеле «Сент-Жорж»), но обладал совершенно иным характером. Сдержанному и рассудительному Алами не хватало харизмы, чтобы сплотить арабов против сионистской угрозы.
Племянница говорила, что ее дядя Муса не питал особой симпатии к Амину, но считал, что только тот может в такое время возглавлять арабов Палестины. Как-то Алами сказал одному из соратников, что лишь один человек способен привлечь тысячи палестинцев к национальному делу, и это не он сам. Тот соратник вспоминал, что свойственные муфтию «стиль и политика были совершенно чужды Алами, но он никогда не выступал против»[463]. Те аномальные времена требовали чрезвычайных мер. Даже если у Алами и имелись какие-то сомнения в отношении руководства муфтия, во время Арабского восстания он никогда публично не заявлял о разрыве.
Другое дело — Джордж Антониус. Писатель и эстет, он питал слабость романтика к фанатику. Фрейя Старк, арабистка и искательница приключений, подозревала, что беглый муфтий пленил его «неотвратимо, как сирена очаровывает моряка, проведя того через свои зыбкие царства с закрытыми глазами, так что Джордж… постоянно рассказывал мне о „прямодушной доброте“ муфтия»[464].
Антониус регулярно встречался с Амином перед их вынужденным отъездом из Палестины годом ранее: один опасался британского военного цензора, а второй — британских наручников. Нередко их беседы затягивались на час или более, причем в основном говорил Антониус, а Мухаммад Амин лишь слушал. В конце концов, Амин, бывший его начальством, хотел узнать, что он думает о текущих делах[465]. Теперь оба находились в изгнании: Антониус — в Египте, муфтий — в Ливане. Они присоединились к десяткам тысяч палестинских арабов (преимущественно принадлежавших к элите), бежавших от беспорядков в соседние страны[466].
В Александрии, а затем в Каире Антониус с головой ушел в работу над рукописью. Написание книги стало его целью в эти самые тревожные годы его беспокойной жизни — сейчас он находился в разлуке со своей непредсказуемой женой Кэти и редко видел дочь Туту.
Писательство отвлекало его от тревожных предчувствий о том,
