Палестина 1936. «Великое восстание» и корни ближневосточного конфликта - Орен Кесслер
Казнь Шломо Бен-Йосефа — первого еврея, приговоренного к смерти в Палестине с античных времен, — ошеломила всю нацию. В Тель-Авиве прошел марш, участники вступили в драку с полицией; десятки людей получили ранения, а в городе объявили комендантский час. Газета «Гаарец» назвала казненного кадош — святой. В Варшаве десятки тысяч людей заполнили синагоги и постились, в Риге камнями разбили окно в кабинете британского посла[427].
На следующий день палестинские командиры «Иргуна» провели совещание. Одна фракция считала, что нужно выступить против британцев; другая настаивала, что повешение окончательно доказало несостоятельность хавлаги и пришло время для неограниченной войны с арабами. «Мы должны добиться такого положения, — заявил один из выступавших, — при котором убить араба — все равно что убить крысу, когда арабы станут грязью, тем самым показав, что сила, с которой нужно считаться, — это мы, а не они». Победила точка зрения второй фракции.
«Акты возмездия покажут британскому правительству и всему миру, что ишув — это боевая сила, — гласил плакат руководства „Иргуна“. — Акты возмездия сломят арабский террор!»
Жаботинский уже заложил фундамент для новой стадии. За несколько часов до казни Бен-Йосефа он отправил телеграмму своему племяннику, активисту «Иргуна» в Хайфе: «Если вариант окончательный, вкладывайтесь серьезно», — поставив подпись «Мендельсон»[428].
Члены «Иргуна» в Палестине не нуждались в особом ободрении — они не разделяли уклончивого отношения Жаботинского к мести; более того, нерешительность лидера ставила под угрозу его контроль над боевиками[429].
В течение нескольких дней евреи похитили из такси в Хайфе Джириса Ханну Захрана, христианина из Назарета, и повесили его в лачуге за городом; подорвали арабский автобус в иерусалимском квартале Махане-Иегуда, убив четверых человек; застрелили мужчину на рынке Кармель около дороги Тель-Авив — Яффа.
Разведка «Хаганы» обнаружила, что еврейский терроризм не только не запугивает арабов, но и подталкивает людей с умеренными взглядами вступать в ряды мятежников[430].
В день взрыва на рынке убили четырех жителей мошава около Тулькарма. Вскоре после этого в еврейском квартале Иерусалима застрелили владельца магазина и его сына. Бомба, брошенная из поезда в Тель-Авиве, убила молодую женщину в киоске на улице Герцля.
Через полтора часа после этого на арабский овощной рынок рядом с портом Хайфы зашел человек, одетый как араб-носильщик; он нес два молочных кувшина. У каждого имелось фальшивое дно, скрывавшее взрывные устройства и тысячи железных заклепок. Сначала взорвалась одна бомба, а через несколько минут — вторая, которая, согласно официальной истории «Иргуна», «оказалась не менее смертоносной, чем ее предшественница, и довела всеобщую панику до предела».
Погиб 21 араб, более 100 получили ранения. «Потребовалось более двух часов, чтобы доставить убитых и раненых с рынка в больницу», — похвалялась книга истории организации[431].
Мимо на своей машине ехал Тувия Дуния, известный застройщик. Он уже тридцать лет прожил в Палестине и вместе со своими партнерами — евреем и арабом-христианином — возвел несколько знаковых зданий Иерусалима: башню YMCA, отель «Палас», где заседала комиссия Пиля, и даже особняк Карм аль-Муфти, в котором сейчас проживал Джордж Антониус.
Во время взрыва среди прочих ранило полицейского Мусу Хамиса. Его попытались вывезти на машине Дунии, но кто-то крикнул, что внутри бомбист, и раздались выстрелы. Дуния «осел на руль автомобиля с пулей в сердце», — сообщала The New York Times. Он стал одним из шести евреев, которые погибли во всеобщем бедламе, последовавшем за взрывом бомб.
Дуния приходился зятем Хаиму Вейцману. Патриарх сионизма призывал воздержаться от мести. Министр колоний прислал ему написанное от руки сообщение, где отмечал, что он «в ужасе»[432].
Следующая неделя убедила, что насилие вышло на другой уровень, с которым не могло сравниться Черное воскресенье предыдущего года.
На новой прибрежной дороге, соединяющей Тель-Авив и Хайфу, погиб мусульманин, приехавший из Индии. В Иерусалиме две бомбы убили пятерых арабов и ранили еще десятки. Рядом с Биньяминой застрелили двух еврейских полицейских и поселенку. Александр Зайд, основатель одной из первых в Палестине еврейских групп самообороны, был убит арабом в Изреельской долине; затем почти в том же месте погибло еще пять евреев. Взрыв бомбы на рынке в Иерусалиме унес жизни десяти арабов (половина — женщины, одна с маленьким сыном), еще тридцать получили ранения. Два десятка евреев были ранены при взрыве автомобиля в Тель-Авиве[433].
В чудовищном завершающем эпизоде на том же злополучном овощном рынке в Хайфе 29-килограммовая мина в контейнере для солений убила 53 араба и ранила еще почти столько же. Американский консул писал о «хаосе из разорванных трупов людей, ослов и лошадей». Хроника «Иргуна» назвала это «кровавой жатвой, невиданной после начала этих событий в 1936 г., вызвавшей впечатляющий отклик по всему миру». Дипломат говорил про 53 жертвы, хроника упоминает 70[434]. В любом случае это был самый ужасный день в двухлетней агонии Палестины.
Скорбящие заглядывают в морг Иерусалима после взрыва, устроенного «Иргуном», июль 1938 г. (LOC M33–9749)‹‹13››
Колонки газеты «Аль-Дифа» полнились именами погибших: Абед Мустафа из Хайфы… Мухаммад Малхас из Наблуса… Али Хусейн Джарар из Газы. Погибли четыре женщины и как минимум один ребенок. Раненых перечисляли по больницам: Абу Мухаммад Хеджази из Цфата находился в больнице немцев-темплеров, Бутрос Джирис из Ливана — в государственной. Газета также опубликовала имена двух евреев, убитых в качестве мести за взрыв бомбы: Моше Мизрахи и Дов Бен-Моше[435].
В июле 1938 г. в стране убили 60 евреев — самый кровавый месяц с начала восстания. Но за тот же период погибло свыше сотни арабов. Впервые с начала Великого восстания и впервые за всю историю Палестины евреи убили больше арабов, чем наоборот[436].
В своем изгнании на Сейшельских островах доктор Халиди осуждал «кровавую бойню» атак и контратак: «Это место — просто ад». Арабская пресса задавалась вопросом, почему Британия, похоже, не особенно тревожится из-за арабских жертв: «Никто не пытается ничего объяснить. Ни один член парламента не задал ни одного вопроса». Трещина между евреями и арабами после 1936 г. превращалась в непреодолимую пропасть: водители арабских автобусов стали избегать еврейских поселений, а арабские почтальоны держались подальше от Тель-Авива, если их не сопровождала вооруженная охрана[437].
События ошеломили Жаботинского (особенно варварскими ему показались самосуд и взрывы на рынке), однако из-за своей уклончивости и лицемерия он нес немалую долю ответственности за этот ужасный поворот[438]. Многие люди из ишува утверждали, что подобное кровопролитие не может быть делом рук
