Палестина 1936. «Великое восстание» и корни ближневосточного конфликта - Орен Кесслер
«Веревки приготовлены только для арабских шей», — сетовал Халиди в своем изгнании на острове[415].
Процесс в военном трибунале представлял собой вавилонское смешение языков. Защитой занимались известные тель-авивские адвокаты: один приехал из Монреаля, а другой, свободно владевший тремя официальными языками Палестины, настаивал, что переводить будет сам. Один из констеблей, вызванных на свидетельскую трибуну, говорил с таким сильным североанглийским акцентом, что его с трудом понимали даже соотечественники. Отец Журавина заявил на идише, что его сын психически болен; этот факт на немецком языке подтвердили три врача-специалиста. Двое старших обвиняемых не знали английского языка и провели бесконечные заседания, скучая и недоумевая[416].
Приговор вынесли спустя одиннадцать дней; зал суда был полон. Журавина признали невиновным по всем пунктам по причине душевной болезни и до отправки в психиатрическую больницу поместили под стражу как «лицо, совершившее преступление в состоянии невменяемости». С двух других сняли обвинения в бросании бомб с намерением причинить увечья или смерть, но признали виновными в ношении и применении огнестрельного оружия.
Спустя полчаса судья огласил приговор.
«Суд приговаривает Авраама Шейна к повешению за шею до смерти. Суд приговаривает Шломо Бен-Йосефа к повешению за шею до смерти».
Пока приговор переводили на разные языки, в зале стояла тишина. Сестра Шейна разрыдалась.
«На протяжении всего процесса они проявляли спокойствие, почти безразличие, и даже перспектива виселицы не вывела их из состояния равнодушия, — писал сочувствующий наблюдатель, оказавшийся на местах для публики. — Улицы заполонили арабы всех видов и сословий. Они ждали приговор, который стал бы возмездием за арабов, повешенных тем же самым судом. Им требовался приговор, они жаждали, алкали его — и они его получили»[417].
Справа налево: Бен-Йосеф, Журавин, Шейн и их адвокаты (JI 7405)‹‹12››
В Лондон хлынули призывы к милосердию — от евреев Европы и Америки, от главных раввинов Палестины и Британской империи, от церквей и англиканских епископов. Манчестерская газета The Guardian, давно симпатизировавшая сионистским устремлениям, опубликовала передовицу с просьбой о помиловании[418].
Лидеры ишува преподносили инцидент как юношеский эксцесс, прискорбное прегрешение после того, как евреи два года сдерживались, хотя лилась их кровь. Они указывали, что никто не пострадал, а наказание несоразмерно преступлению.
Вейцман телеграфировал Малкольму Макдональду, новому министру колоний, но безрезультатно — согласно военному праву, право помиловать осужденного принадлежало генералу Хейнингу, новому главнокомандующему британскими войсками в Палестине. Свидетельство о рождении, присланное по почте из Польши, убедило генерала, что второй приговоренный Шейн не достиг совершеннолетия (спустя десятилетия выяснилось, что документ оказался подделкой). Однако в отношении приговора Бен-Йосефу он остался непреклонен[419].
Не дрогнул и Бен-Йосеф. Он отказался от всех попыток спасения и даже от самоубийства. Он желал показать всему миру, что евреи не боятся смерти.
Юноша оставлял послания на стене своей камеры, на клочках бумаги и в письмах. Он писал на идише матери, братьям и сестрам, жившим в другой стране. Он просил их либо забыть его, либо гордиться им — он принимает свою судьбу «с честью и счастливым сердцем»[420].
В ночь перед казнью он набросал письмо старым товарищам по «Бейтару» в Польше. На ярком, но несовершенном иврите он написал: «Друзья, завтра меня повесят, и есть ли человек счастливее меня?»
Его смерть должна послужить «знаком к войне» ради национального освобождения: «Я умираю с полной уверенностью, что еврейское государство поднимется, несмотря на все преграды… Да здравствует Зеэв Жаботинский! Да здравствует еврейское государство в его исторических границах! Да здравствует сражающаяся еврейская молодежь!» (В конце он извинялся за ошибки: «Я так и не смог выучить наш язык».)
Последнее сообщение Бен-Йосефа было адресовано Жаботинскому. «Сэр, для меня большая честь сообщить вам, что завтра я выполню священное и последнее задание в качестве рекрута „Бейтара“ в Земле Израиля», — писал он. Бен-Йосеф просил своего наставника не беспокоиться: он знает, что тот заботится о своих детях как отец, но естественный ход событий невозможно предотвратить. «Это моя последняя клятва, и я обещаю, что пойду на виселицу как член „Бейтара“ — с высоко поднятой головой и умру с вашим именем, столь дорогим мне, на устах»[421].
Письмо дойдет до Жаботинского через несколько дней или недель, однако отмены казни он добивался с самого момента вынесения приговора. Он трижды писал министру колоний — с каждым разом все настойчивее, — и 28 июня, за день до приведения приговора в исполнение, они встретились. Макдональд стоял на своем: Хейнинг принял решение, и он с ним согласен. Если сохранить приговоренному жизнь, это станет стимулом для других евреев, жаждущих мести, так что на чашу весов брошена жизнь не только Бен-Йосефа.
— Тогда мое дело проиграно, — сказал Жаботинский.
— Боюсь, что да, — ответил министр[422].
Весь вечер Жаботинский отчаянно искал правовой прецедент, позволявший обжаловать решение, вынесенное военным судом. Он слышал об одном таком случае времен англо-бурской войны, но лихорадочный поиск в библиотеке палаты общин ничего не дал. Один ирландский парламентарий-еврей рассказал ему об аналогичном случае в Ирландии, и около трех часов ночи Жаботинский при свечах отыскал это дело в архиве Верховного суда. Но Макдональда найти не удалось, а в Палестине уже наступило утро[423].
Казнь назначили на 8:00. Утром в бюро верховного комиссара в Иерусалиме пришла телеграмма от матери Бен-Йосефа с просьбой повидаться с сыном и благословить его в последний раз. Но комиссар отсутствовал, и он заранее дал понять, что не станет вмешиваться в прерогативы военных[424].
Бен-Йосеф проснулся рано, выпил чашку чая и прочитал несколько псалмов вместе с тюремным охранником-евреем. В 7:00 утра он причесался и почистил зубы.
Когда его вели к виселице, он пел гимн «Бейтара» и «Атикву», причем к нему присоединились и другие заключенные. Когда ему на глаза опустили капюшон, он выкрикнул обещанные последние слова: «Да здравствует Жаботинский!»
В Лондоне жена лидера ревизионистов впервые увидела, как муж плачет[425].
Доктор Халиди, услышав новость по радио, зафиксировал это событие в своем дневнике: «Наконец-то повесили хотя бы
