Палестина 1936. «Великое восстание» и корни ближневосточного конфликта - Орен Кесслер
Однако Рендел перетянул на свою сторону министра иностранных дел Энтони Идена: тому было всего сорок лет и он впервые занимал пост в кабинете. Меморандумы Рендела вскоре стали меморандумами Идена. Началась бумажная война между министерством иностранных дел Идена и министерством колоний, которое возглавлял Ормсби-Гор, давний союзник сионистов, по-прежнему склонявшийся к идее раздела[351].
Иден заявил кабинету министров, что против раздела единодушно выступают арабы Палестины и, что еще хуже, весь арабский мир. Ни в намерения Бальфура, ни в намерения Пиля не входило проведение политики против воли жителей, поэтому требовалось убедить арабов в том, что евреи никогда не составят большинства. Альтернатива выглядела слишком мрачной: «постоянная враждебность» арабского и мусульманского мира[352].
8 декабря кабинет министров провел секретное заседание. Каждый министр получил комплект из пяти меморандумов: один от министра колоний, настаивавшего на разделе, другой от министра иностранных дел, призывавшего к его отмене, третий — с контраргументами к этим контраргументам и так далее.
Открыл заседание Невилл Чемберлен. В неопытности он опережал даже Идена: политик занимал пост премьер-министра всего полгода. Палестина — мелочь; главной задачей международного уровня он считал умиротворение фюрера и дуче, чтобы избежать новой войны. Однако уже в начале собрания он дал понять, что принял точку зрения Идена (то есть Рендела): Палестина — ключ ко всему региону, ее раздел, скорее всего, встретит противодействие арабов, не удовлетворив при этом евреев, и позволит фашизму усилить свое влияние в Леванте из-за недовольства арабов. Иден с готовностью поддержал эту точку зрения: без палестинских проблем он мог представить себе «весь Ближний Восток в состоянии мира».
При этом Чемберлен предупредил, что простое объявление об отказе от раздела будет выглядеть как капитуляция перед насилием. Если Британия собирается отказаться от идеи с двумя государствами, она должна убедительно объяснить причины[353].
Доклад Пиля рекомендовал направить новую делегацию, так называемую техническую комиссию, чтобы определить новые границы Палестины и решить многочисленные логистические вопросы, связанные с разделом. Прошло полгода, но ничего не было сделано. Теперь кабинет министров был готов создать такой орган, однако не для подготовки почвы для раздела, а чтобы решить, стоит ли вообще его проводить. Все присутствующие понимали, что ожидается отрицательный ответ[354].
По настоянию Идена в заявлении о назначении этой технической комиссии было четко обозначено, что «правительство Его Величества ни в каком смысле не принимало обязательств» о разделе и что новая депутация будет рассматривать «практические возможности» любой такой схемы[355].
Удрученный Хаим Вейцман написал в последний день 1937 г. в министерство колоний, что корона планирует убить идею раздела и теперь готовится к «достойному погребению». О постоянном еврейском меньшинстве не могло быть и речи: они не собираются возвращаться в Сион, чтобы стать «арабами веры Моисея или сменить немецкие или польские гетто на арабские»[356].
Через несколько дней министерство колоний получило еще одну телеграмму. Она пришла от Мохамеда Али Эльтахера, палестинского журналиста, пытавшегося издать книгу с фотографиями разрушений, оставшихся после сноса Старой Яффы, и арабов, убитых и раненных британскими пулями. Власти конфисковали печатные клише, но не могли закрыть ему доступ к телеграфному аппарату: «ПАЛЕСТИНСКИЕ АРАБЫ ЗАКОННЫЕ ВЛАДЕЛЬЦЫ СТРАНЫ ПОЛНЫ РЕШИМОСТИ СОПРОТИВЛЯТЬСЯ ЛЮБЫМ ПОСЯГАТЕЛЬСТВАМ ДО САМОЙ СМЕРТИ»[357].
Глава 5. Просите мира Иерусалиму
«Как и подавляющее большинство британцев, служивших в то время в Палестине — в любом качестве, от рядового солдата и выше, я восхищался евреями, но мне было очень трудно им симпатизировать» — так вспоминал спустя много лет палестинский чиновник, свободно говоривший по-арабски и работавший в основном в Газе. «И опять же подобно большинству моих соотечественников, я симпатизировал арабам и сочувствовал им, но в целом восхищался ими меньше»[358].
Дневники, мемуары и переписка британских работников в Палестине свидетельствуют о поразительном единодушии: симпатии к арабам и их делу и сдержанном восхищении сионистами.
Один младший офицер армии видел в обычном арабе «низшую форму человека, с которым можно приятельствовать и, вероятно, немного посмеяться… но при этом не обращать на него особого внимания». Евреи, по его воспоминаниям, казались загадочными и отстраненными. Они нечасто контактировали с британцами (разве только когда им что-то требовалось), и дружеские отношения завязывались редко. Однако, как он отмечал, солдаты «инстинктивно понимали, что перед ними представители цивилизованного народа, у которого, вероятно, мозгов гораздо больше, чем у нас»[359].
Некоторые офицеры признавали наличие антиеврейской предвзятости: «умеренная повсеместная антипатия к евреям, с которой мы все выросли… хотя и несправедливая… к „ростовщику“, олицетворяемому Шейлоком»[360].
Многие упоминали манеры. Один сержант полиции одобрительно заметил, что хорошие манеры — «почти фетиш у арабов. По сравнению с ними евреи — грубый и недружелюбный народ». Многолетний губернатор Иерусалима хотел бы, чтобы евреи «развили в себе добродетели терпимости и смирения и меньше кричали, толкались и захватывали, а также меньше смотрели на все, что завоевали, как на должное»[361].
Почти так же часто встречается слово «обаяние».
«Араб — чрезвычайно обаятельный человек, — писала Дороти Кан. — Еврей обычно напрочь лишен обаяния». Она предположила, что еврей испытывает недоумение и даже подозрительность из-за обаяния араба. Араб чувствует себя оскорбленным из-за отсутствия обаяния у еврея.
«Я не знаю синонима для этого качества, которое обычно сопутствует самому простому арабу, словно аура… Оно присуще дочери уборщицы в нашем здании. Ей пять лет, и она живет в жестяной хибарке за конторой. У нее манеры маленькой принцессы и обаяние, достаточное для того, чтобы усмирить тигра, желающего поужинать».
Напротив, объясняла она, еврею приходилось бороться и убегать. У него не было особых причин доверять своим ближним. В Европе еврей не знал простора полей и неба, его запирали в темных местах. И в Земле обетованной он был слишком занят, чтобы культивировать такую с виду ненужную вещь, как обаяние: добывал средства к существованию в городе или умасливал неподатливую землю, а в первую очередь — строил родину[362].
«Причина, по которой сражались арабы, представлялась нам понятной и справедливой, — вспоминал вышеупомянутый чиновник из Газы. — Использованные ими методы и средства, особенно против безоружных и невинных евреев, а нередко и против собственного народа, зачастую были варварскими и непростительными; но, как правило, когда восхищение и симпатия вступают в противоречие, верх берет последняя»[363].
Таким образом, жалобы евреев на инстинктивную склонность администрации Палестины поддерживать арабов имели определенное основание. Однако за два десятилетия
