Палестина 1936. «Великое восстание» и корни ближневосточного конфликта - Орен Кесслер
Оба сообщества внимательно слушали его первое выступление, стремясь распознать его симпатии. Макмайкл заявил, что его главная обязанность — «поддерживать власть Его Британского Величества и твердый закон и порядок». Эта фраза понравилась евреям. Однако он также сказал, что последние годы истории Палестины привели «в полное замешательство тех, кто трактует историю чисто в экономических категориях… по-прежнему истинно, что „не хлебом единым будет жить человек“{30}». Это порадовало арабов.
Письмо Комитета арабских женщин Иерусалима выражало надежду, что «благодаря мудрому суждению Его Превосходительства… сотрется память о прискорбных событиях, омрачивших недавнюю историю страны». Ишув оптимистично приветствовал его как того самого Михаила, которого Книга Даниила называет «великим князем», посланным избавить Израиль от врагов{31}[373].
По лондонским записям в ежедневнике Хаима Вейцмана создавалось впечатление, будто тот уже правит воссозданным Иудейским царством. В пятницу политика приглашал в Ламбетский дворец архиепископ Кентерберийский, в субботу он появлялся в загородном доме в Суррее у Ллойд Джорджа, премьер-министра времен принятия декларации Бальфура. В Оксфорде вечеринку для него устроил профессор Коупленд, архитектор плана раздела комиссии Пиля. В военном ведомстве он встретился с военным министром Лесли Хор-Белишей (евреем) и с руководителем военной разведки генералом Робертом Хейнингом, которого недавно назначили главнокомандующим британскими войсками в Палестине. Также Вейцман впервые обстоятельно пообщался с новым министром иностранных дел лордом Галифаксом (Иден недавно ушел в отставку в знак протеста против государственной политики умиротворения фашизма)[374]. Подобного уровня доступа не было ни у кого из сионистов, а уж арабы о таком могли только мечтать.
Полные противоположности: верховные комиссары Уокоп (слева) и Макмайкл (LOC M32–50403; M32–9649)‹‹10››
Лишь один высокопоставленный политик ускользал от него: на протяжении девяти месяцев своего пребывания на посту премьер-министра Невилл Чемберлен отказывался от всех предложений Вейцмана о встрече. И вот он, наконец, сдался и пригласил патриарха сионистов на Даунинг-стрит[375].
Они проговорили почти час. Премьер-министр заверил его, что Лондон по-прежнему настроен на раздел — ту схему, с которой Вейцман все еще связывал свои надежды на еврейскую государственность. Чемберлен сказал гостю, что тот выглядит «чрезмерно огорченным», и при расставании вновь посоветовал «не переживать слишком сильно»[376].
На следующий день Гитлер предъявил Австрии ультиматум, угрожая вторжением, если та не присоединится к рейху. На рассвете немецкие войска без сопротивления пересекли границу.
Под насмешки зевак евреям приказали стать на колени и мыть тротуары Вены. На главной площади их заставили лечь и есть траву[377].
Райский сад
Доктор Хусейн Халиди проснулся в своем бунгало после тревожной ночи.
Шла весна 1938 года — самое прекрасное время года в Палестине и самое удушливое в его новом доме на Сейшельских островах, который располагался ближе к Джайпуру, нежели к Иерусалиму — городу, где он формально все еще исполнял обязанности мэра.
«Сегодня первый день нашего седьмого месяца, — записал он в дневнике. — Жарко, жарко, до бешенства жарко».
Халиди происходил из одной из великих семей Иерусалима, ведущей свою родословную от Халида ибн аль-Валида — полководца VII в., служившего первым исламским халифам при завоевании Леванта. Он посещал британские школы в Палестине, затем изучал медицину в Сирийском протестантском колледже в Бейруте (позже переименованном в Американский университет); в Первую мировую войну служил османам, но дезертировал и присоединился к восстанию арабов против султана. В начале мандата он занимал пост руководителя медицинской службы Иерусалима; в полицейском досье отмечалось, что он пользовался большим уважением среди британских коллег, которые считали его «прямым и надежным» человеком.
В 1934 г. Халиди баллотировался на пост мэра в качестве независимого кандидата. Муса Алами организовал ему встречу с муфтием, который благословил его кандидатуру; одобряли ее и евреи города — похоже, единственный случай, когда эти два лагеря сошлись во мнениях. Халиди одержал убедительную победу[378].
Во время слушаний в комиссии Пиля профессор Коупленд спросил Льюиса Эндрюса, не антисемит ли Халиди, если учесть его место в Верховном арабском комитете при муфтии. «В нем нет ненависти к евреям, — ответил Эндрюс, — он умеренный». Однако спустя девять месяцев после убийства Эндрюса Халиди вместе с другими членами оказавшегося под запретом ВАК отправился в изгнание на остров в Индийском океане[379].
В своем дневнике он писал, что эти острова — место свалки для политических заключенных со времен Наполеона — поначалу показались ему «райским садом». Депортированные жили в двух домиках на вершине холма с просторными помещениями, видом на океан, широкими верандами; им даже предоставили повара, служанку и садовника[380]. Но потом пришли влажные зимние муссоны, и дышать стало почти невозможно; их сменил сухой зной. Врач поставил себе однозначный диагноз: климат его убивает.
По прибытии он был упитанным, даже полным человеком, теперь же резко обозначились скулы. Жужжащие термиты и снующие крысы не давали спать; его изводили самые жестокие приступы кашля за всю жизнь. К тому же он испытывал психическое и эмоциональное напряжение: сказывалось не только длительное отсутствие близких, но и постоянное наличие охраны, жесткие ограничения на передвижения и запрет на любое несанкционированное общение — какими бы незначительными ни были такие социальные контакты. Строго запрещалось разговаривать с местными жителями — например, когда в бунгало появлялся парикмахер или когда депортированные ходили в город в сопровождении охранников[381].
Вскоре после прибытия он начал вести дневник. В конце концов, делать было нечего. Почта приходила нерегулярно, книг и газет не хватало — только через несколько месяцев появилось радио и удалось приобрести наргиле (кальян). Когда зубная боль вынуждала обратиться к врачу (здесь Халиди тоже винил климат), выбор облегчался отсутствием альтернатив: по язвительно-насмешливому выражению изгнанника, он пользовался услугами «лучшего и единственного дантиста на Сейшельских островах»[382].
Приходили и новости из дома. Они поступали обрывочно — в газетах недельной давности, в телеграммах агентства «Рейтер», в пробившихся сквозь помехи передачах BBC, PBS (Палестинской службы радиовещания) или радиостанции на арабском языке, которую Муссолини создал в Бари.
Именно радио сообщило в конце 1937 г. об убийстве Авиноама Елина, главного инспектора еврейских школ. Годом ранее Елин восхвалял Льюиса Биллига, вместе с которым они изучали арабский язык в Кембридже и написали учебник арабского языка для школ и
