Палестина 1936. «Великое восстание» и корни ближневосточного конфликта - Орен Кесслер
Баттерсхилл писал в министерство колоний:
Отрицать плохое состояние дел невозможно… Убийства или покушения происходят ежедневно, бросание бомб — практически обычное дело, распространены диверсии, по стране разгуливают вооруженные банды, началось широкомасштабное отмщение со стороны евреев… Арабский убийца вполне доволен, если убитый им человек — еврей, каким бы незначительным он ни был. А еврейская месть, как было продемонстрировано недавно, удовлетворяется, если еврей убьет пару арабских женщин.
Баттерсхилл понимал, что карательные меры властей слишком суровы. «Я открыто признаю их крайнюю репрессивность и думаю, что они омерзительны как для меня, так и для остальных работников службы». Тем не менее, казалось, они приносят результат. Само понятие военной юстиции производило впечатление «чего-то итогового и радикального, а повторяющееся выражение „смертная казнь“ звучало зловеще»[330].
Беспокойная судьба
Джордж Антониус жил в одиночестве в неэлектрифицированном доме у ручья в типичной валлийской деревушке под названием Лланфротен. Он позаботился о том, чтобы в маленьком домике хватило места для жены и дочери — на случай, если они все же решат навестить его. «Мне опостылела такая жизнь», — писал он жене Кэти. Он желал лишь одного — завершить наконец рукопись своей книги «Арабское пробуждение»[331].
Время было подходящим. Британия и Лига Наций решали судьбу Палестины, война с Германией выглядела все более вероятной, а еврейское население Святой земли выросло до 400 000 человек, составляя примерно 30 % от общего числа жителей Палестины. Сионизм располагал эффективным пропагандистским аппаратом и влиятельными покровителями в нужных местах — в Лондоне и (все чаще) в Вашингтоне. Сторонникам арабской Палестины требовалось нанести контрудар, пока не стало слишком поздно.
Кэти Нимр родилась в знатной левантийской семье. Ее отец Фарис, ливанско-египетский издатель, основал в Бейруте и Каире первые арабские газеты, пропагандировавшие либерально-националистическую политику и публиковавшие научно-популярные статьи. Мать родилась в Александрии в семье дочери британского консула, но имела также и французских предков. Кэти получила образование в Англии; она обладала обаянием, элегантностью и остроумием высшего сословия, разбиралась в парижской моде.
Кэти отклонила приглашение мужа приехать в деревенский домик, но прислала несколько ободряющих слов. «Надеюсь, ты будешь счастлив в нем, — писала она с баварского курорта. — Надеюсь, тебе не придется бороться со многими вещами (депрессией) — вероятно, ты будешь счастлив побыть в тишине и одиночестве»[332].
Джордж Антониус (фотография в свободном доступе)‹‹9››
Их многое объединяло. Как и муж, Кэти была ливанкой египетского происхождения, исповедовала греческое православие и получила первоклассное британское образование. Как и он, была убежденной арабской националисткой, хотя оба предпочитали писать не на арабском, а на английском и французском (на этих двух языках велась их обширная переписка). Как и он, не отличалась привлекательностью в общепринятом смысле: тоже невысокая, с крупным носом, — однако смелые зеленые глаза и коммуникабельность маскировали скрытую мрачность[333].
Оба существовали на средства покровителей: Джорджу помогал американский водопроводный барон Чарльз Крейн, а Кэти — отец; это позволяло им держать гувернанток и поваров, устраивать обеды с пашами, герцогами и разнообразными остроумцами. Как и мать Антониуса, Кэти была блестящей хозяйкой: украсив дом в Карм аль-Муфти среднеазиатскими коврами и импрессионистскими полотнами своей сестры, она сделала его местом притяжения для арабского и британского светского общества Иерусалима[334].
Они постоянно путешествовали — первым классом, иногда самолетом, но обычно морем. Временами вместе, но чаще порознь: она — в Александрию, Афины и Софию, он — в Дамаск, Лондон и Нью-Йорк. Казалось, что оба бегут не только от других, но и от самих себя. Судя по переписке, их брак сопровождался бурями с самого начала, но, хотя бы в первые годы, хорошие моменты перевешивали плохие.
В год бракосочетания Антониус признавался: «Я люблю тебя всем сердцем» и «нет ничего приятнее, чем добывать мое счастье, работая ради твоего».
Он называл ее «милый котенок». Она обращалась к нему более формально, но восхищенно и ласково — «мой Дж. А.».
Он жаждал «настоящего душевного покоя», как писал однажды ей из Лондона в Париж. «Я родился человеком крайностей, и мой ум принципиально норовист»[335].
«Возможно, — отважился он предположить, — именно беспокойная судьба и сблизила нас в первую очередь»[336].
Оба были склонны к приступам тревоги и уныния, хотя вели жизнь, доступную лишь избранным.
Однажды Антониус разговаривал полчаса с президентом Рузвельтом в Овальном кабинете; он воодушевленно рассказывал Кэти об этой встрече: «Меня провели в святая святых, и там я полчаса беседовал тет-а-тет с одним из самых обаятельных людей, которых когда-либо встречал. Мы говорили об арабских делах, и он выглядел заинтересованным в том, что я хотел сказать». Однако на следующей странице он печалился о растущей отчужденности с женой — они в браке уже семь лет, но «похоже, все еще не научились понимать друг друга»[337].
Письма становились все более желчными. «Забавно, что ты попрекаешь меня тем, что я не показал тебе новые главы моей книги, — писал он весной 1937 г. — Ведь я предъявлял тебе претензии, что ты никогда не выражала желания их увидеть, и в результате ощущал обиду. Еще один печальный пример пропасти между нами»[338].
К лету она уже подумывала о расставании. «Интересно, хочу ли я встретиться с тобой — ты один из тех людей, которые мне очень нравятся, но не дают мне того спокойствия и умиротворения, которых я жажду. Думаю, таковы наши натуры… Я спокойнее, умиротвореннее и гораздо больше похожа на себя, когда нахожусь вдали от тебя».
Однажды вечером в Афинах она отправилась на прогулку.
«Я шла одна и смотрела на закате сквозь колонны храма Посейдона на скалы и море и размышляла о том, как будет легко — всего один прыжок, один долгий миг страха и боли, а потом все закончится. Но я ощутила, как за мое сердце цепляется Туту»[339].
Туту — прозвище их дочери Сорайи, которой еще не исполнилось десяти.
Антониус пал духом. «Трагично, что два человека, которые явно находятся в здравом уме, многие годы придерживаются столь противоположных взглядов на одно и то же и продолжают так же неправильно понимать друг друга, как это делаем мы»[340].
Неделю спустя комиссия Пиля опубликовала свой доклад. Антониус попросил одного друга прислать документ в ближайшее к нему почтовое отделение — в полутора километрах от его дома. Он с трудом держался: брак распадался, а
