Палестина 1936. «Великое восстание» и корни ближневосточного конфликта - Орен Кесслер
«Какой кровавый мир!»[200]
10 ноября члены комиссии сошли на берег в Египте, а на следующее утро сели в поезд, следовавший по дороге, проложенной британцами в Первую мировую войну, через Синай и Газу в Лидду и, наконец, в Иерусалим[201].
Они разместились в роскошном отеле «Царь Давид», построенном за несколько лет до этого еврейскими финансистами из Каира. Однако слушания предполагалось проводить в соседнем правительственном здании, которое еще год назад было конкурирующим отелем «Палас», принадлежащим арабам.
«Палас» — жемчужина арабского стиля с массивной лестницей в вестибюле и мраморными колоннами — предлагал лучшее проживание в Иерусалиме. В номерах были не только кровати с балдахинами на столбиках, но и, апогей роскоши, прикроватные телефоны. Строительство финансировал Высший исламский совет муфтия, проект представлял редкий пример межобщинного сотрудничества: его строила совместная еврейско-арабская фирма, которая также возвела башню YMCA. Среди архитекторов были зять Вейцмана, а также командир «Хаганы», который устроил в стенах тайники для оружия. Перед приездом комиссии электрика отеля попросили установить микрофоны в люстре над свидетельской трибуной[202].
Хадж Амин, не отступавший от идеи бойкота, отправил лордам короткое письмо, приветствуя их на «этой священной арабской земле». Он сожалел, что не может проявить традиционное арабское гостеприимство, но у него нет выбора, если учесть невыполненные обещания Британии и ее попытки «иудаизировать… эту чисто арабскую страну». Он снова потребовал полного прекращения еврейской иммиграции, «фатальной и наносящей ущерб» арабским интересам. Только в этом случае он предстанет перед ними[203].
12 ноября Уокоп и члены комиссии официально открыли процесс торжественной церемонией[204].
Главным свидетелем выступал Вейцман, глава Всемирной сионистской организации, которому на тот момент перевалило за шестьдесят. Миссию всей своей жизни он видел в том, чтобы рассказать — на безошибочно узнаваемом идише его родной России — британцам о евреях, а евреям — о британцах. В первой цели он преуспел больше, чем во второй: за три десятилетия сионистской деятельности он стал любимым евреем британского правящего класса, где имел множество друзей.
«Блестящий оратор с непревзойденным даром ясного изложения», — вспоминал один из колониальных администраторов; племянница Бальфура Баффи восхищалась его «большим умом и глубокой природной скромностью»[205].
За два месяца пребывания комиссии Пиля в Палестине он выступал пять раз — больше, чем любой другой свидетель[206].
Вейцман начал с мрачного обзора проблем евреев в Европе: «Шесть миллионов человек живут там, где им не рады; их мир делится на места, где они не могут жить, и места, куда они не могут попасть». В Германии жгут книги евреев и принимают новые законы, ограничивающие их учебу, работу и браки. Польша с крупнейшей еврейской общиной Европы по-прежнему страдает от мировой депрессии и точно так же закрывает евреям доступ к образованию и работе. В большевистской России религия считается вредоносным явлением, а сионизм — преступлением. Америка — крупнейшее мировое убежище — уже более десяти лет держит свои двери практически закрытыми. Перед комиссией стоит поистине сложная задача, и она работает в такое мрачное время, которого еще не случалось в еврейской истории. «Я молюсь, чтобы вам было дано найти выход»[207].
Остальные четыре раза Вейцман выступал неофициально, поэтому те свидетельства отличались большей откровенностью. Для этих закрытых слушаний свидетелям велели не готовить письменных комментариев — исходя из того, что тайные сессии так и останутся тайными.
Вейцман утверждал, что арабы жадничают. В результате Первой мировой войны они получили три крупных королевства — Ирак, Саудовскую Аравию и Трансиорданию, но по-прежнему не желают уступить евреям маленькую Палестину. А их национализм — это «грубая имитация» европейской модели, перенявшая ее оружие и риторику, но лишенная духовного и культурного содержания.
Лорд Пиль согласился, заметив: «Несомненно, арабы — люди, с которыми трудно иметь дело; они не того масштаба, что евреи, не того уровня». Его не удивило, что народ Вейцмана проявлял нетерпеливость по отношению к арабам, но, возможно, движение оказалось слишком быстрым, и «мы должны действовать помедленнее с ними, не так ли?»[208].
Вейцман согласился, что «еврей конфликтен; он никогда не воспринимает „нет“ в качестве ответа. Если его выставляют за дверь, он пытается влезть через окно. Он не может позволить себе принять „нет“ в качестве ответа. В этом его проблема».
«Вы же видите, что у араба струящиеся одеяния и он изящно кланяется, — продолжал он. — У еврея плохие манеры, он не умеет кланяться изящно». Британцев очаровывает почтительная апатия арабов — как он выразился, «живописная неэффективность», — однако не стоит обманываться. «Араб — это тоталитарист».
— Он не любит меньшинство? — выделил профессор Коупленд.
— Не любит. В этом вся его история. Я не виню его. Такова его природа[209].
В разговор вступил Хэммонд, бывший чиновник в Индии: евреям следует взять «продукты высокой цивилизации» и «наложить их на это невежественное, предвзятое арабское население. Это очень, очень трудно сделать». Вейцман согласился: влияние «высшей цивилизации» на низшую всегда порождает трение[210].
По словам Вейцмана, за все годы пребывания в Палестине он так и не смог постичь менталитет арабов. «Я пытался, но всегда ошибался»[211].
«У меня не так много друзей среди арабов», — признался он, неубедительно утверждая при этом, что предыдущий муфтий, сводный брат Амина, был «одним из моих лучших друзей»[212].
Вейцман по-прежнему настаивал, что у евреев нет желания доминировать в Палестине или превращать арабов в пресловутых библейских дровосеков. Его трижды спрашивали, нацеливаются ли сионисты на создание еврейского государства, и каждый раз он отвечал отрицательно. Вместо этого он предлагал систему с равным представительством арабов и евреев — независимо от того, какой народ будет находиться в большинстве, сейчас или позже.
Во время четвертого выступления Вейцмана, за два дня до Рождества, члены комиссии впервые нерешительно предложили разделить страну на еврейский и арабский кантоны под постоянным британским административным управлением; кроме того, выделялись смешанные территории, никому не принадлежащие. Вейцман не дал определенного ответа, отметив лишь недостатки подобного плана: он подразумевает деление страны на две или даже три части, а четверть евреев остаются за пределами еврейского анклава, который в любом случае становится «маленьким гетто». Тем не менее он
