Измена: Заполярный Тиран - Магисса
— Пропала Лазарева. Из дома. Окно, веревка. Вероятно, в тундру. Да, в метель. Поднять всех. Всех! Перекрыть зимник, если он хоть как-то проходим. Проверить все возможные выезды. Снегоходы, вездеходы — все, что есть. Мне нужны люди, знающие местность. Особое внимание — ее любимым маршрутам для «фотографий». Все заброшенные избушки, балки, базы геологов. Немедленно. И Сидоров…
— Да, Родион Кириллович?
— Никакой огласки. Это внутреннее дело. Пропала, заблудилась во время прогулки, вышла из дома в нестабильном состоянии. Понял?
— Так точно. Медведева привлекать? Спасателей?
Я на мгновение задумался. Медведев. Этот слишком правильный, слишком независимый спасатель. Я давно чувствовал его молчаливое осуждение, его неприязнь. И эти их переглядывания с Февронией… Нет. Ему я не доверял.
— Медведева не трогать. Справимся своими силами. Действуйте. Жду доклада через час.
Я откинулся в кресле, ожидая. Рука сама потянулась к рамке с фотографией на столе. Свадебной. Феврония — молодая, почти незнакомая, с той пугливой нежностью во взгляде, которую я так старательно и успешно искоренял все эти годы. Что это? Сожаление? Вряд ли. Скорее, досада коллекционера, обнаружившего пропажу ценного экспоната. Она была моей. Она должна была оставаться моей. Ее побег — это не просто угроза моему бизнесу. Это удар по моему самолюбию, по моему статусу абсолютного хозяина этого мира.
Вспомнились ее недавние разговоры с этим сопливым ученым, Платоном. Его восхищенные взгляды. И молчаливое, но явное внимание Медведева. Ревность? Смешно. Скорее, брезгливая злость на то, что кто-то смеет даже смотреть на мою собственность. Я сжал кулаки так, что побелели костяшки.
* * *
Телефон зазвонил ровно через час. Сидоров.
— Родион Кириллович. Нашли следы. Уходят от дома в сторону южных маршрутов, старых геологических троп. Прямо в метель. Следы одиночные, пока признаков помощи со стороны нет. Но она хорошо подготовилась, идет на лыжах, одета тепло.
Мрачная усмешка тронула мои губы. Подготовилась. Какая самонадеянность. Стихия — ее враг не меньший, чем я.
— Хорошо. Сужайте район поиска. Ориентируйтесь на ее знание местности, на те точки, где она любила «фотографировать». Как только погода позволит, поднимайте вертолет. Используйте тепловизоры. Она не могла уйти далеко в такую погоду. Найдите ее. Живой или… найдите.
Я повесил трубку. Она не уйдет. Она принадлежит мне. Мысль о том, что она там, одна, в ледяном аду, замерзает, борется за жизнь… должна была бы вызвать хоть каплю злорадства. Но вместо этого меня душила слепая, собственническая ярость при мысли, что она может быть не одна. Что кто-то — этот очкарик или, что еще хуже, Медведев — мог ей помочь. Помочь украсть МОЮ ЖЕНУ.
Я допил виски одним глотком, обжигая горло. Охота началась. И я не успокоюсь, пока не верну свое. Любой ценой.
Глава 7
Вдох
Метель ревела, как раненый зверь. Ветер швырял в лицо пригоршни ледяной крошки, слепил глаза, сбивал с ног. Каждый шаг на лыжах давался с неимоверным трудом, каждый вдох обжигал легкие морозом. Я шла почти наощупь, луч налобного фонаря тонул в белой круговерти в паре метров впереди.
Компас в замерзшей руке был моим единственным проводником, кроме памяти о снимках этих диких, безлюдных мест и инструкции Тихона: «Южный ветер». Я знала, что нужно держать его справа и упрямо поворачивала правую щеку навстречу самым яростным порывам, молясь, чтобы не сбиться с курса.
Тундра, которую я любила фотографировать в ее суровом, холодном величии, теперь превратилась во враждебное, безликое чудовище, готовое поглотить меня без следа. Но страх перед стихией был ничто по сравнению с липким ужасом преследования.
Мне чудился далекий рев снегохода за воем ветра — или это была лишь игра моего воспаленного воображения? Люди Родиона. Они ищут. Он не простит. Эта мысль подстегивала, гнала вперед, когда силы были уже на исходе. Холод пробирал до костей, усталость свинцом наливала мышцы. Несколько раз я падала, больно ударяясь о твердый наст, с трудом находя в снежной пыли отстегнувшуюся лыжу, судорожно проверяя, цел ли компас. Сознание начинало путаться, реальность — расплываться.
Именно в тот момент, когда отчаяние почти победило, луч фонаря выхватил из метели темный, приземистый силуэт. Низкое, почти вросшее в сугробы строение, едва угадываемое под толстым слоем снега. Старый геологический балок. «Полярная Звезда». Оно. Сердце заколотилось так сильно, что отдалось гулом в ушах — смесью исступленной надежды и парализующего страха.
А если его там нет? Если я ошиблась? Если это ловушка?
Последние метры я преодолела на ватных ногах, почти теряя сознание от изнеможения. В одном из окон, забитых досками, тускло мерцал свет. Живой, колеблющийся огонек керосиновой лампы. Я нашла вход — узкий проем, кое-как расчищенный от снега, прикрытый тяжелой, обледеневшей дверью. Собрав остатки сил, я рванула ее на себя.
Внутри было тесно, темно и… тепло. Спасительное, густое тепло шло от маленькой чугунной печки-буржуйки, потрескивающей в углу. Коптящая керосинка на перевернутом ящике отбрасывала дрожащие тени на бревенчатые стены.
И он. Тихон.
Он сидел на другом ящике у самой печки, спиной к входу, но обернулся на скрип двери.
Наши взгляды встретились. Его — спокойный, внимательный, без тени удивления. Мой — полный отчаяния, мольбы и почти невыносимого облегчения. Он был здесь. Он ждал. Он не обманул. Земля ушла у меня из-под ног, и я без сил прислонилась к дверному косяку, не в силах сделать и шага, чувствуя, как по щекам катятся горячие, злые слезы — первые слезы за все это время.
Тихон молча поднялся. Подошел. Его присутствие рядом — сильное, надежное — окутало меня почти физически ощутимым чувством безопасности. Он не задавал вопросов, не говорил лишних слов. Просто помог мне снять обледеневшую, тяжелую парку, стащить шапку, волосы высыпались на плечи спутанными сосульками. Отстегнул крепления лыж, оставленных у входа.
Его руки — большие, сильные, в старых рабочих перчатках — двигались уверенно, экономно. Он осторожно усадил меня на ящик рядом с собой, ближе к спасительному огню, и протянул щербатую металлическую кружку.
— Пей. Горячий.
Обжигающий, сладкий чай из его старого армейского термоса полился по моему горлу, возвращая к жизни. Наши пальцы на мгновение соприкоснулись, когда я брала кружку — его, теплые и шершавые, и мои, занемевшие от холода. Это простое, случайное касание обожгло не хуже кипятка, заставив сердце пропустить удар.
Он присел напротив, коротко, деловито осмотрел
