Измена: Заполярный Тиран - Магисса
Тихон дождался, пока рокот моторов не затих вдали, растворившись в вое ветра.
— Быстрее, — прошептал он мне в самое ухо, его дыхание обожгло щеку. — К перевалу. Там скалы, есть шанс укрыться. Они близко.
Мы почти бежали, скользя по плотному насту, выкладываясь до последнего. Перевал — невысокая, но спасительная V-образная выемка в гряде скал — был уже совсем рядом, в каких-то сотнях метров. Надежда вспыхнула обжигающей искрой. Еще немного…
Небо над нами, до этого абсолютно черное, начало едва заметно светлеть, приобретая глубокий, свинцово-серый оттенок — не рассвет, нет, солнца здесь не будет еще много недель, но лишь признак того, что долгая полярная ночь неумолимо движется к своему условному утру. И именно в этот момент тишину разорвал новый звук. Низкий, рокочущий гул, стремительно нарастающий, идущий, казалось, отовсюду.
Вертолет.
Он вынырнул из-за скального гребня, как огромная черная хищная птица, завис над нами. Мощный прожектор ударил с небес, превратив снежный склон в ослепительно белое пятно, резанув по глазам нестерпимой болью. Ветер от несущих винтов поднял настоящую бурю, снежная пыль забивала рот, нос, сбивала с ног. Тихон попытался увлечь меня к россыпи камней у подножия скалы, но было поздно.
Из раскрытого люка посыпались темные фигуры, быстро скользя вниз по веревкам. Люди Родиона. Они окружили нас в мгновение ока. Тихон вытолкнул меня себе за спину, закрывая своим телом, но это был жест отчаяния. Его тут же грубо схватили, заломили руки за спину, бросили на колени в снег. Он не сопротивлялся, лишь сжал зубы, понимая всю бесполезность борьбы.
Дверь вертолета распахнулась шире, и в проеме, как ночной кошмар, обретший плоть, появился он. Родион. Он стоял, широко расставив ноги, ветер трепал полы его дорогого пальто, накинутого поверх костюма. На его красивом лице застыла маска триумфальной, ледяной ярости.
Меня схватили под руки, бесцеремонно потащили к вертолету. Я успела обернуться. Увидела, как Тихона уводят двое охранников в противоположную сторону. Наши взгляды встретились на одно последнее, отчаянное мгновение. В его глазах была немая горечь, бессильная ярость и что-то еще… обещание? Предупреждение? Я не успела понять. Меня грубо втолкнули в гулкую, пахнущую керосином и металлом кабину.
Родион сел напротив. Всю дорогу до Полярных Зорь он не проронил ни слова. Он просто смотрел на меня. Тяжелым, немигающим взглядом хищника, рассматривающего пойманную добычу. В этом взгляде не было ни капли жалости или сомнения — лишь холодное, садистское предвкушение расправы. Тишина в вертолете, нарушаемая лишь ровным гулом винтов, была оглушающей, невыносимой.
Знакомый дом встретил меня молчанием, но это было молчание тюрьмы, пыточной камеры. Охранники грубо вытолкали меня из машины, провели через холл, где испуганно замерла новая «помощница» Лидия, и втолкнули в кабинет Родиона.
Он вошел следом, повернул ключ в замке. Щелчок эхом отозвался в гулкой тишине. Он медленно повернулся ко мне. Его лицо было обманчиво спокойным, но это спокойствие было страшнее любого крика. Он неторопливо обошел меня, с головы до ног осматривая — растрепанную, грязную, в порванной на колене штанине, с застывшими на щеках дорожками от слез, смешавшихся со снегом и грязью.
— Ну что, добегалась, птичка? — голос тихий, вкрадчивый, почти ласковый, но от этой ласки по спине пробежал ледяной озноб. — Думала, самая умная? Думала, от меня можно уйти? От меня? Да еще с этим… — он скривил губы в презрительной гримасе, — … спасателем? С этим грязным мужланом? На него променяла меня? Меня⁈
Он шагнул вплотную, его пальцы железной хваткой впились мне в подбородок, задирая голову вверх, заставляя смотреть в его холодные, потемневшие от бешенства глаза.
— Ты — моя. Моя вещь. Моя собственность. И никто, слышишь, никто не смеет трогать то, что принадлежит мне! А уж тем более убегать с этим мусором!
Его пальцы сжались до боли, до хруста. Он резко отшвырнул меня от себя. Я полетела спиной вперед, больно ударившись бедром об острый угол его массивного стола.
— Ты не просто меня предала, — продолжал он, начиная мерить шагами кабинет, его голос набирал силу, звенел от ярости. — Ты меня унизила! Выставила посмешищем! Перед всеми! Ты заплатишь за это. О, как ты за это заплатишь…
Его взгляд остановился на кресле у камина, где был небрежно брошен его ремень. Дорогой, из толстой черной кожи, с тяжелой серебряной пряжкой. Он медленно подошел, взял его в руки, провел пальцами по гладкой поверхности. Взвесил на руке. Воздух в комнате стал густым, тяжелым, его стало трудно вдыхать. Он начал медленно расстегивать пряжку. Звук металла, скользящего по коже, показался оглушительным.
— Ты забыла свое место, — прошипел он, оборачиваясь ко мне. На его лице играла злая, предвкушающая улыбка, от которой внутри все похолодело. — Забыла, кто здесь хозяин. Забыла, что бывает за непослушание. Я тебе напомню. Я тебя научу быть благодарной. Я тебе покажу, что значит идти против меня, дрянь! Шлюха!
Он шагнул ко мне, взмахнув ремнем. Первый удар со свистом рассек воздух и обжег спину сквозь тонкую ткань термобелья огненной плетью. Боль была такой внезапной, такой острой, что я вскрикнула и упала на колени, задыхаясь. А он замахнулся снова. И снова. Его яростные, грязные ругательства смешивались с моими всхлипами и резким, страшным звуком ударов.
Надежда. Свобода. Тихон. Все исчезло, растворилось в оглушающей, всепоглощающей боли и беспросветном, ледяном ужасе.
Глава 9
Болезнь
Сознание возвращалось неохотно, продираясь сквозь вязкую, тяжелую пелену боли. Каждый мускул ныл тупой, изматывающей мукой, спину все еще жгло огнем там, где ремень Родиона оставил свои безжалостные отметины. Я лежала на знакомой, необъятной кровати, но сама спальня казалась чужой, враждебной. Слишком тихой. Воздух был спертым, неподвижным, несмотря на работающее отопление, от которого исходило ровное, безжизненное тепло.
Я попыталась сесть, но тело отозвалось такой резкой вспышкой боли в ребрах, что я снова откинулась на подушки, задыхаясь. Глаза медленно привыкли к полумраку комнаты, освещенной лишь тусклым светом, пробивающимся сквозь плотные шторы, хотя я знала, что за ними — все та же бесконечная полярная ночь или, в лучшем случае, серые, безрадостные сумерки.
Дверь. Она была закрыта. Я знала это, даже не проверяя. Но инстинкт загнанного зверя заставил меня сползти с кровати, превозмогая боль, и доковылять до нее. Ручка не поддалась. Заперто снаружи. Конечно. Я прислонилась лбом к холодному дереву, чувствуя, как остатки надежды испаряются, оставляя лишь ледяную пустоту. Потом подошла к окну. Тяжелые рамы были плотно пригнаны, а снаружи, на раме, я заметила свежие следы — похоже, ее дополнительно укрепили, лишая
