Встречное пари - Татьяна Никольская

Она говорит это, глядя мне прямо в глаза. И я вижу в них не ложь. Вижу правду — горькую, выстраданную. Правду матери, которая на краю пропасти дала обет: если он выживет, всё остальное не будет иметь значения.

Но я вижу и другое. Я вижу, как её взгляд на моём лице задерживается дольше, чем нужно. Как в глубине её глаз, за этой стеной решимости, теплится нечто большее, чем благодарность. Тот же огонёк, что я ловил в больнице, когда она засыпала, зная, что я на посту. Привязанность. Доверие. И да, чёрт возьми, желание. Оно не исчезло. Оно просто отодвинуто, задавлено грузом долга и страха.

Она не враг мне. Она — крепость, которая временно закрыла ворота, чтобы залечить раны и перевести дух. Но гарнизон внутри — не враждебный. И я видел эти ворота открытыми. Видел её улыбку, когда она не думала, что я смотрю. Слышал её спокойное дыхание, когда она знала, что я рядом.

Я откидываюсь на спинку стула, делаю глоток кофе. Он горький и обжигающий. Как её слова.

— Хорошо, — говорю я. Не спорю. Не настаиваю. — Я понимаю.

И я действительно понимаю. Ей нужно время. Нужно прийти в себя. Ощутить под ногами твёрдую почву. Убедиться, что самое страшное позади. Она найдёт место в своём сердце и для меня. Я в этом уверен. Просто ей нужно помочь. Не давить. Не требовать. Быть рядом. Как эти десять дней. Быть той самой стеной, о которую можно опереться, не боясь, что она уйдёт или потребует что-то взамен.

— Мам, а дядя Саша останется с нами ужинать? — из гостиной доносится голос Саши.

Мария смотрит на меня. Вопрос в её глазах.

— Если не прогоните, — говорю я, и в голосе прорывается та самая лёгкость, которой не было, кажется, сто лет.

Уголки её губ дрогнули. Почти улыбка.

— Бабушка борщ сварила на армию. Одного солдата точно прокормим.

Я остаюсь. Сижу за этим кухонным столом под детскими рисунками, пью её кофе и слушаю, как в соседней комнате смеются её дети. Я нахожусь внутри её мира. И пусть сейчас я здесь на правах гостя, друга, «дяди Саши». Но я внутри. И я не собираюсь уходить.

Она думает, что для неё есть только дети. Но она ошибается. Для неё есть ещё и я. Просто она ещё не готова это признать. А я подожду. У меня достаточно терпения. И теперь я точно знаю, за что борюсь.

Глава 60. Мария

Месяц.

Кажется, целая жизнь уместилась в эти четыре недели. Жизнь, в которой больше нет места больничным стенам, а есть только настойчивое, ежедневное возвращение к норме.

Волосы у Саши отросли, густые и тёмные, как и раньше. Теперь только я знаю, где под этой шевелюрой скрывается тот ужасный шрам. Он стал нашей тайной, знаком принадлежности к особому клубу выживших. Его левая сторона ожила: рука уже ловко ловит мяч, ножки бегают синхронно. Только самые внимательные, вроде его школьного учителя физкультуры, замечают едва уловимую скованность. Мы всё ещё ездим на занятия к врачу-реабилитологу, которого нашёл Александр. Не «какому-то», а лучшему в городе, как он сухо сообщил, отбив все мои попытки говорить о стоимости. «Это не обсуждается. Это — необходимость». И это, как и многое другое, я просто приняла. Потому что это действительно необходимо. И потому что бороться с ним уже не могу. Да и не хочу.

КТ показала чистый снимок. Мозг расправился, гематома рассосалась. Врач, просматривая результаты, улыбнулся: «Ходите, живите, забывайте. Просто постарайтесь обойтись без экстремального спорта». Я храню эту распечатку как самую дорогую грамоту.

Александр… Он не «был рядом». Он стал частью нас. Он появляется не каждый день, но так, что его отсутствие сразу чувствуется — дети начинают спрашивать. Он не пытается больше говорить о чувствах, не переходит границы, которые я очертила. Он просто — есть. Помогает с уроками Саше (оказывается, у него феноменальная память на даты и формулы). Чинит сломанную дверцу шкафа и с тем же сосредоточенным видом помогает мне разобрать завал в цифрах по работе, который я часто приношу домой.

Дядя Саша — лучший друг. Авторитет. Союзник в борьбе против материнских «нельзя». И я наблюдаю за этой привязанностью с лёгкой, сладкой тревогой. Они привыкают. Я тоже.

Сегодня суббота. Солнечный, тёплый майский день. Мы идём в парк — все вместе. Я, Саша, Настя и он. Это стало нашей маленькой традицией. Александр, как всегда, превращает простую прогулку в квест. То он внезапно предлагает посчитать всех собак определённой породы, то устраивает «гонки» до следующего фонаря на скорость, но с условием идти гигантскими шагами. Дети визжат от восторга. Он бежит с ними, этот взрослый, серьёзный мужчина в дорогих кроссовках, и смеётся таким открытым, свободным смехом, которого я никогда не слышала в офисе.

Мы устраиваемся на лужайке. Дети носятся неподалёку, играя в догонялки. Я расстилаю плед, он помогает, и наши пальцы на секунду соприкасаются над складкой ткани. Обычное дело. Но сегодня это «обычное» бьёт током. Лёгким, но отчётливым. Я отдергиваю руку, будто обожглась.

— Завтра прилетает Алиса, — говорит он, опускаясь на плед рядом, но сохраняя дистанцию. Смотрит не на меня, а на бегущих детей. — Напугала всех в школе, досрочно сдала экзамены. Говорит, не может пропустить мой день рождения. И хочет остаться на всё лето.

— Она… очень хочет быть с тобой, — осторожно замечаю я.

— Да. И, кажется, не только со мной, — он оборачивается, и в его глазах — смесь гордости и лёгкой тревоги. — Она засыпала меня вопросами о тебе. О детях. Просила фото. Кажется, у неё созрел какой-то план по «обретению идеальной семьи». Предупредила, что не всё так просто.

Мне становится и тепло, и страшно одновременно. Его дочь. Ещё одна хрупкая душа, входящая в нашу и без того сложную картину мира.

— Мы постараемся, — тихо говорю я. И понимаю, что сказала «мы». Не «я». Мы.

Он молча кивает, и в его взгляде читается благодарность. Потом он снова поворачивается к детям, зовёт их, чтобы дать бутылки с водой. И в этот момент, пока он отвлечён, его рука, лежащая на пледе, находит мою. Не сжимает. Не держит. Просто касается. Мизинец ложится на мой мизинец. Так, случайно.

Но это не случайность. И мы оба это знаем.

И снова — этот ток. Тот самый, что пронзил меня в день нашего первого собеседования, когда он вошёл в кабинет Игоря — самоуверенный, циничный, невыносимо притягательный. Только