Встречное пари - Татьяна Никольская

Больница. Удушающий запах антисептика и отчаяния. Её мать — маленькая, смятая женщина, вся в слезах. Она мечется между нами, как раненная птица между двух стекол.

— Позвони его отцу, — говорю я Марии тихо. Она смотрит на меня непонимающими глазами, но послушно набирает номер. Я слышу только её часть разговора. Вижу, как её лицо, и без того белое, становится абсолютно пепельным.

— «Как только освобожусь», — глухо говорит она, опуская телефон. В её голосе не обида. Пустота. Констатация полного, окончательного краха всего, что было до этого момента.

Ярость. Чистая, белая, беспощадная ярость подкатывает к горлу. Хочется найти этого ублюдка и размазать его по стенке. Его сын в нейрохирургии, а у него дела. «Как только освобожусь». Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Не сейчас. Сейчас не время.

Потом — кабинет врача. Эти чёрно-белые снимки с чудовищным тёмным пятном. Субдуральная гематома. Слова, от которых стынет кровь. Она подписывает бумаги. Рука не дрожит. Она уже где-то там, за гранью. Я читаю текст через её плечо. Риски. Летальный исход. Меня тошнит.

— Можно найти других специалистов? — спрашиваю, потому что должен что-то делать. Действовать. Контролировать хоть что-то.

— Нет времени.

Их нет. Контроля нет. Есть только ожидание и эта всепоглощающая беспомощность.

Мальчишку привозят. Маленький, испуганный. Глаза, как у загнанного зверька. И эта неподвижная рука. Она наклоняется, целует его, говорит что-то спокойное. Голос у неё деревянный. Я подхожу. Кладу руку на поручень. Должен что-то сказать. Не ей. Ему.

— Саш, ты же гонщик. Это просто сложный вираж. Ты справишься.

Боже, какие же это пустые, идиотские слова перед лицом того, что с ним происходит. Но он смотрит на меня и кивает. И в этот миг этот ребёнок, не мой, чужой, становится вдруг бесконечно близким.

Его увозят. Маша замирает у стены, будто вросла в неё. Вся её воинственность, её острый ум, её холодная ярость — всё испарилось. Осталась только мать.

Я стою рядом. Молчу. Просто присутствую. Это всё, что я могу.

Появляется Дмитрий. Приезжает, в конце концов. Чистый, в свежей рубашке, с озабоченным лицом. Идиот. Ублюдок.

— Маша, да всё будет хорошо! Не переживай так! — бодро выдаёт он, подходя к ней.

Всё внутри меня закипает. Хорошо? Вмешательство в мозг твоего ребенка — это «всё хорошо»?

— Конечно, хорошо, — говорю я, и мой голос звучит тихо, но с таким ледяным ядом, что он оборачивается. — Ведь твоему сыну сейчас всего лишь делают трепанацию черепа. Мелочи.

Он окидывает меня взглядом — с ног до головы. Видит костюм, часы, понимает, что я не врач и не родственник. И на его лице появляется не беспокойство за сына, а… брезгливая оценка. Ревность. В такой момент.

— А ты, я смотрю, уже себе бойфренда нашла? — обращается он к Марии, которая даже не поворачивает головы. Она смотрит в закрытые двери. — Быстрая ты моя.

Это последняя капля. Та самая, за которой следует потоп.

Я хватаю его за плечо выше локтя, с такой силой, что он аж подпрыгивает.

— Выйдем. Поговорим.

— А ты кто такой, чтобы… — начинает он, но я уже тащу его за собой по коридору, к выходу на лестничную клетку. Он сопротивляется, но моя хватка железная.

Хлопаю дверью. Отбрасываю его от себя. Он пошатывается, поправляет рубашку.

— Ты вообще понимаешь, что происходит? — шиплю я, подступая к нему. Весь мой накопленный за эти часы страх, ярость, бессилие находят, наконец, цель. — Твоему ребёнку, твоему сыну, роют мозг! У него гематома! Его может парализовать! Он может умереть! А ты… «Как только освобожусь»? «Всё будет хорошо»? «Бойфренда нашла»?

— Это не твоё дело! — пытается он парировать, но в его голосе — трусливая слабина.

— Сейчас это стало моим делом! — рычу я ему в лицо. — Потому что когда его мать, твоя бывшая жена, звонила тебе в панике, ты нашёл, что ответить. А когда она стояла тут, разбитая, и подписывала бумаги, где черным по белому написано «летальный исход», ты не держал её за руку. Я держал. Так что да, сейчас это моё дело, ты никчемный кусок дерьма!

— Ты ничего не знаешь о нашей семье! — кричит он, краснея.

— Я знаю всё! — огрызаюсь я. — Я знаю, что ты променял её на какую-то дуру, потому что твое уязвлённое эго не переварило, что твоя жена умнее и сильнее тебя. И я прекрасно вижу, что ты за отец. Отец по выходным, когда есть время и настроение. А когда нужно быть мужчиной, быть опорой, брать на себя удар — ты сдуваешься, как проколотый шарик. «Как только освобожусь». Да иди ты на хрен со своими делами! Твой сын мог умереть, пока ты «освобождался»!

Он молчит, тяжело дыша. Я вижу в его глазах злость, унижение, но не раскаяние. Ни капли.

— Она тебе уже всё рассказала, да? — усмехается он криво. — Ну конечно. Жалуется новому, как её все обидели. А сама какая? Ледяная королева. С ней невозможно.

— Заткнись, — говорю я тихо, но так, что он отшатывается. — Про неё — ни слова. Ты не имеешь права даже дышать в её сторону. Тебе повезло, что она вообще позволила тебе называть себя отцом этих детей. Если бы я был на её месте, ты бы их в глаза больше не увидел. А сейчас твоя единственная задача — сидеть в той палате, когда его привезут, и не пускать туда свою тупую ухмылку. Изображать участие. Хотя бы для вида. Потому что если ты ещё раз обидишь её хоть словом, я собственноручно сделаю так, что твои «дела», на которые ты так занят, кончатся банкротством и позором. Я уничтожу тебя. Понял?

Он смотрит на меня, и наконец в его глазах проскальзывает настоящий страх. Не за сына. За себя. Хорошо. Пусть боится.

— Понял, — бормочет он.

— Иди. Сиди. Молчи.

Я толкаю дверь и выхожу обратно в коридор. Он плетётся следом, понурый.

Она всё так же стоит у стены. Не сдвинулась с места. Я подхожу, встаю рядом. Снова молча. Моя ярость вылита. Осталось только ждать. И быть здесь.

Всё — пари, игра, моя гордость, моя уверенность, что я всё контролирую — рассыпалось в пыль. Есть только этот коридор, эти тикающие часы и хрупкая, разбитая женщина рядом, за которую я сейчас