Встречное пари - Татьяна Никольская

Я смотрю на часы. Операция только началась.

Глава 56. Мария

Четыре часа. Двести сорок минут, каждая из которых растягивается в резиновую вечность. Я сижу на холодном пластиковом стуле в пустом коридоре, уставившись в полосы света от флуоресцентных ламп на линолеуме. Мозг отказывается думать. Он только воспроизводит обрывки: снимок с чудовищным черным пятном, подпись под рисками, испуганные глаза сына.

Александр не отходит. Он не садится рядом, не пытается говорить. Он стоит, прислонившись к стене напротив, будто часовой. Иногда уходит — приносит бумажные стаканчики с водой, которые я отставляю в сторону. Дмитрий где-то тут, на другом конце коридора, я слышу шуршание его телефона. Его присутствие — фоновая бессмысленная деталь. Существенным является только эта тишина за дверью и молчаливый силуэт напротив.

Потом скрип каталки. Я вскакиваю так резко, что мир плывет. Из операционной вывозят его. Маленького, бледного, с полностью забинтованной головой. Из-под повязки выходит прозрачная трубка, и по ней — капля за каплей — стекает в висящий мешок жидкость цвета разбавленной крови. Сердце сжимается в ледяной комок. Он под наркозом. Лицо спокойное, неестественно-спокойное.

— Отдельная палата, — говорит кто-то из медсестер, кивая Александру. Он договаривался. Я машинально киваю в ответ.

Его перекладывают на кровать. Врач, усталый, с красными глазами, говорит, обращаясь ко мне:

— Сейчас отходит. Дети бывают непредсказуемы. Может метаться, кричать. Главное — не дать ему удариться головой, не дать выдернуть дренаж. Остальные — выйдите. Мама может остаться.

Дмитрий что-то бормочет, но Александр без слов берет его под локоть и выводит. Он бросает на меня последний взгляд — сосредоточенный, предупреждающий. «Будь сильной». Дверь закрывается.

Я остаюсь одна. С этой страшной трубкой.

Первые признаки — тихий стон. Потом — шевеление пальцев на правой, здоровой руке. Потом он начинает бормотать. Звуки похожи на слова, имеют человеческую интонацию, вопрос или жалобу, но это бессвязный набор слогов. «Ма… ка… тула… не-не-не…» У меня останавливается сердце. Повредили речевой центр? Это навсегда?

И тут он резко дергается всем телом. Глаза закатываются под веками.

— Отпусти! Отпусти меня! — крик вырывается из его горла чистый, ясный, полный животного ужаса. Он начинает биться, выгибаться, слабая левая рука беспомощно дергается, правая рвет на себе простыню. Он пытается сесть, соскочить с кровати.

Я обнимаю его, прижимаю к кровати. «Сашенька, сыночек! Это я, мама». Но в этом худеньком теле просыпается недетская сила. Он вырывается, мечется по постели. Я чувствую панику. Я не удержу его. Он вырвет дренаж, ударится головой…

— САША! — кричу я.

Дверь с треском распахивается. Первым влетает Александр. Его взгляд за долю секунды скользит по мне, по ребенку, оценивая угрозу. Он подскакивает к кровати, и его огромные, по сравнению с детскими, руки охватывают сына за плечи, мягко, но неотвратимо прижимая к матрасу.

— Тихо, гонщик, — его голос громкий, властный, прорезает истерику. — Всё. Всё кончено. Ты в безопасности. Дыши.

И — о чудо — Сашенька замирает. Напряжение спадает с его тела, как вода. Он обмякает, тяжело дыша. Веки дрожат, открываются. Стеклянный, мутный взгляд блуждает, находит меня.

— Ма… ма… — выдыхает он.

Слезы, которых не было все эти часы, хлынули потоком, беззвучно, сжимая горло. Он говорит. Узнает. Александр, не отпуская его, но ослабив хватку, смотрит на меня. В его взгляде глубокое, сосредоточенное облегчение. Он кивает, молча: живой, твой, будет хорошо.

Мой бывший стоит в отдалении у стены, молча наблюдая.

Мужчины снова выходят. Я прижимаюсь щекой к его здоровой ручке, шепчу бессвязные слова, а сама вижу эту каплю алой жидкости в трубке — доказательство того, что кошмар начал отступать.

Позже приходит врач. Усталость сменилась профессиональным удовлетворением.

— Всё прошло хорошо, — говорит он. — Вместо полноценной трепанации смогли сделать малоинвазивное вмешательство — закрытое наружное дренирование. Проще говоря, сделали дырочку в черепе, часть гематомы откачали. Остальное рассосется само, мозг расправится. Функции восстановятся, но нужно будет заниматься — разрабатывать руку, ногу. Завтра покажу упражнения. Исход благоприятный. Не переживайте так.

Он говорит дальше, что гематомы у детей, особенно у активных мальчишек, — не редкость. Чаще рассасываются сами, но бывает и такое. Плохо, что не диагностировали сразу после падения, но это сложно. Хорошо, что успели сейчас.

— Десять дней с дренажем, потом выпишем. Дальше — наблюдение, но прогноз хороший.

Он уходит. В палате тихо. Только тихое посапывание Саши, снова погрузившегося в сон, и мерный звук капли в мешок.

Я смотрю на спящее лицо сына, на эту жуткую трубку, торчащую из повязки, и понимаю: мир не вернется в прежнее русло. Он раскололся.

Я поднимаю глаза. В просвет приоткрытой двери палаты, в коридоре, виден профиль Александра. Он стоит, скрестив руки, и смотрит в пустоту. Тот, кто, не задумываясь, ринулся в эту трещину в моем мире и удержал его от распада.

Просто — удержал. Без условий. Без игры.

Все изменилось.

Глава 57. Александр

Отдельная палата, которую я сразу же выбил у заведующего, неплохо оборудована. Здесь есть и санузел с ванной и душем, и небольшой холодильник, шкафчик и диван, на котором ухаживающие за больными детишками родители могут отдохнуть.

Но Мария им не пользуется. Совсем. Она сидит, стоит, ходит, кормит Сашу, помогает ему умыться, читает ему, отвечает на его бесконечные, ещё немного замедленные после операции вопросы. Она — вечный двигатель на грани поломки. Её лицо стало прозрачным, под глазами — фиолетовые впадины. Руки слегка дрожат, когда она наливает воду. Она держится только на силе воли, и эта воля тает на глазах.

Саше лучше. Намного лучше. Голова не болит, речь почти восстановилась, левая рука и нога двигаются, хоть и лениво. Он скучает. Ему девять лет, а он прикован к кровати с трубкой, торчащей из головы. Его главная проблема сейчас — дикая энергия, которой некуда деться, и скука.

Я стал экспертом по её отвлечению. Мы с ним прошли все возможные настолки из больничной игротеки. Я проигрываю в «Монополию» с таким видом, будто это вопрос жизни и смерти. Мы строим замки из «Лего», которые заваливаются, потому что его левая рука ещё не вполне слушается. Он смеётся, когда у меня получается ещё хуже. Мы смотрим на моём планшете какие-то дурацкие обзоры на суперкары, и он сыпет техническими характеристиками, которые я и сам-то не всегда помню.

Через него я вижу её. Настоящую. Не ту, что колет меня иголками на совещаниях. А ту, что мягко улыбается, когда