Я тебя не хочу - Елена Тодорова
И я, безусловно, зверею.
Схватив дрянь, припираю ее к стене.
— Что ты исполняешь, Шмидт?! Ты, блядь, поплатишься, — рычу, сжимая ее шею. — За каждое сказанной тобой слово. За каждое гребаное действие.
Ага. А еще за то, что я думаю о ней. За то, что хочу только ее. За то, что сорвался с планов и прилетел к ней. За то, что из раза в раз теряю контроль. За то, что так тупо проебываю с ней свое достоинство.
Отступая, даю ей время побегать. Ну а себе шанс успокоиться.
Шмидт бросается к выходу на террасу. Безуспешно дергает закрытую дверь.
— Все заперто. Можешь не биться, — сообщаю с ухмылкой.
Она оборачивается, прожигает взглядом и кидается на второй этаж.
Медленно поднимаюсь следом.
Предвкушение скорой расплаты, смешанной, ко всему прочему, с удовольствием, выбрасывает в кровь реактивную гормональную смесь, и сердце сменяет ритм с одурелых ударов на глухую пульсацию.
Налитый член трещит от натуги.
Иду на шорохи и обнаруживаю служанку в своей ванной комнате. Она что-то прячет за спиной, поэтому я не спешу приближаться. Зная сучку, сохраняю осторожность.
Шмидт сама шагает навстречу. Пробивается к двери. Я, естественно, преграждаю путь. И тогда она… Кладет ладонь мне на щеку, тянется, заставляя задыхаться, заглядывает в глаза и, останавливая мое сердцебиение, прижимается своими чумовыми губами к моим.
Я рассчитываю на борьбу ртами. Но она, блядь, целует ласково. Меня сотрясает от этой сумасшедшей нежности, как от чертового землетрясения.
Шок. Трепет. Опьянение.
Я стону. Обнимаю Шмидт. Подтягиваю ближе. Притискиваю ее маленькое гибкое тело к своему.
Плавлюсь.
Когда она касается моих волос, реагирую довольным урчанием, не соображая по факту, что именно она приставляет к виску. Движение в сторону макушки, тихое и знакомое жужжание… Я, мать вашу, обрабатываю информацию с преступной заторможенностью. Окончательно догоняю, что происходит, когда лишаюсь губ Шмидт. Едва она снимает печать своей магии, отшатываюсь и ухожу в сторону.
Ловлю в зеркале свое отражение и прихожу в высшую степень ярости.
Выстриженная, как после лишая, полоса разделяет мою гриву на два, сука, уродских куста.
— Ш-ШМИ-И-И-ИДТ!
Горланю не то что на весь дом. На всю, мать вашу, планету.
Она, естественно, сбежала.
Надеюсь, в другую Вселенную. Иначе я убью ее. Я, мать вашу, убью ее! Настолько зол, что не догоняю дрянь. Понимаю, что если найду ее, реально шею ей сверну. Без всякого, блядь, секса.
[1] Аскеза — добровольный отказ от чего-то (продукта питания, вредной привычки, секса) в пользу духовного роста.
23
Чтобы встать с тобой на один уровень,
мне нужно провалиться под землю.
© Амелия Шмидт
— Амелия! — гаркает Саламандра, как всегда, резко.
Не особо громко, но с самыми суровыми интонациями. Словно ей есть за что меня чихвостить! А даже если и есть… До лампочки! В том, что мой организм, встрепенувшись, бросается производить гормоны стресса, заслуги стервозины нет.
Последние дни в страхе живу. Забыла, когда спала полноценно. Каждую минуту своего существования жду ответки от Люцифера. Он же, очевидно, умышленно тянет время, дабы довести меня до безумия.
Четыре дня с той злополучной ночи минуло, а Фильфиневич все еще делает вид, что меня не существует.
Такого еще не было! И вот… Ох… Он не разговаривает со мной. Игнорирует, когда я обращаюсь. Смотрит сквозь меня.
Черт подери!
Будь мы в этой усадьбе вдвоем, я бы решила, что стала призраком. Лишь реакции других людей возвращают уверенность, что я жива.
Знаю, что Люцифер отомстит. Знаю. И вот это гребаное ожидание тяжелее самого наказания.
Я измотана психологически и физически.
Я устала вздрагивать от каждого шороха. Устала просыпаться в тревоге, не успев сомкнуть глаз. Устала вглядываться в темноту. Устала от паники, которая накрывает, когда я понимаю, что неспособна просканировать всю площадь помещения. Устала ломать голову над тем, каким будет возмездие Люцифера.
Боже, я почти дошла до того, чтобы добровольно явиться за приговором.
— Иди разложи по столам приборы, — приказывает мне Саламандра.
Семейное торжество по случаю празднования стопятидесятилетия господства Фильфиневичей на этой земле по давней традиции проводится в саду у главного особняка.
Проглотив вертящиеся на языке колкости, молча подхватываю тележку со столовыми приборами и направляюсь к выходу на террасу.
Веду себя, как нашкодивший котенок. И это мне жуть как не нравится, поверьте! Но нарываться на неприятности, когда еще не расплатилась за прошлые грехи — стремно. Вероятно, это какая-то психологическая штука. Ведешь себя хорошо в надежде, что Вселенная даст амнистию на все.
Надежды надеждами, но, прежде чем выйти на улицу, осторожно выглядываю и стреляю глазами сначала по углам, а потом и по открывающемуся с террасы пространству. Убедившись, что никого, кроме персонала, в саду нет, выкатываю тележку.
Знаю, что помпезный корпоратив для сотрудников состоялся в ресторане. На празднование в усадьбе вроде как приглашен узкий круг людей — родственники и друзья семьи. Однако и этих близких, как оказалось, дофигища! Приготовления шли пять дней. Пять, Карл! И накрываем мы столы на шестьдесят пять персон.
Ну, не охренеть ли? Лично я в шоке.
Но еще сильнее меня поразил декор. Должно быть, Фильфиневичи реально зациклены на традициях.
После обеда мужчины расставили по саду грубо сколоченные длинные деревянные столы, которые визуально тянули на те самые сто пятьдесят лет. Под руководством Саламандры мы с Марией накрыли их простейшими льняными скатертями. А чуть позже, когда к нам присоединились еще две горничные, занялись необычными декоративными композициями из полевых цветов и веточек деревьев. На некоторые столы попали вазы с одними лишь подсолнухами или колосьями пшеницы. Помню, что рассказывал Эдуард Дмитриевич, но букет из конопли меня и вовсе рассмешил.
— Каждый год так происходит? — спросила я у Марии.
— Да.
Удивленной она, и правда, не выглядела.
— Мы будто добровольно возвращаемся в прошлое.
— Не мы, а хозяева, — поправила Маша.
— Ой, ну ладно тебе… И мы с ними!
Сейчас же, когда на землю наползает темнота, и включаются висящие над столами лампочки, мне не до смеха. Я чувствую тревогу. Она подкрадывается откуда-то из глубины моей души. Медленно, но неотвратимо захватывает всю нервную систему. Едва успев притормозить у первого стола, ловлю крайне странный приход. Сердце разгоняется, в ушах возникают какие-то разрозненные звуки, а перед глазами начинают мелькать неразборчивые картинки.
Тяжело задышав, поспешно оглядываюсь на детский визг.
О, Боже мой…
Расслабляюсь, когда понимаю, что громкие звуки издают резвящиеся внуки старшей сестры хозяина. Дородная матрона Дора Дмитриевна, проявляя не абы какую активность, играет с ними в догонялки.
Сосредотачиваясь
