Я тебя не хочу - Елена Тодорова
Его безразличный голос скользит внутрь меня жаркой волной. Перепады температур вызывают дрожь. Я стою неподвижно, но она сотрясает.
С шумом восстанавливаю дыхание. Мну мокрыми пальцами подол униформы. Сдавленно сглатываю.
Надо развернуться и уйти.
Да, надо.
Но я продолжаю смотреть на Фильфиневича. И пока я смотрю на него, болит под ребрами. Дыхание становится поверхностным и свистящим.
— Так ты обиделся? — толкаю задушенно. Чтобы хоть как-нибудь скрыть чертово волнение, прибегаю к обычным штучкам. — Ой ты, Боже мой… Ути-пути, бедняжка… Обнять и плакать… — жалею, разворачивая свой естественный сарказм.
Дима истязает меня взглядом. Свирепо сжимает челюсти. Играет желваками. Но все равно выглядит спокойнее, чем когда-либо.
А что ты хотела, чтобы он схватил тебя у всех на глазах?
Господи… Какие бредовые у меня мысли!
— Я серьезно, служанка. Все кончено. Я понял, что ты просто не моего уровня. Воспитывать тебя так же бессмысленно, как учить мартышку этикету.
Это заявление вызывает сначала обиду, а уже после нее — злость. И все равно… Именно первое чувство заставляет меня задыхаться.
— О, конечно, граф Дракула! Чтобы встать с тобой на один уровень, мне нужно провалиться под землю, — хамлю на автомате.
Мы стоим очень близко — моя вина. Я чувствую не только его запах, но и жар его тела. А еще… Будоражащее дыхание. Он до сих пор не восстановился после танца.
Зрачки Фильфиневича расширяются. Практически полностью вытесняют радужку. И между нами начинает трещать электричество. Почти уверена, что осмелься я его коснуться — убьет.
— Это ты так думаешь, Шмидт. А я все, что ты думаешь, на хую вертел, — толкает приглушенно, почти ласково.
Но задевает так, как будто ножом штыкует.
— О, надо же! Прекращай вертеть. Возглавь лучше стадо посланных на этот вертел! — выдав это, ухожу.
Сердце продолжает колотиться. До последнего, глупое, думает, что душегуб кинется вдогонку. Пока я не разворачиваюсь и не вижу, как Фильфиневич подходит к девушке в толпе гостей.
Каждое сказанное им слово оставило внутри меня рану, но ни один прокол не сравнить с болью, которую я ощущаю, когда он целует Динару.
24
От тебя пахнет одержимостью.
© Амелия Шмидт
Ночь Рода две тысячи пятьдесят седьмого года — худшая ночь в моей жизни. Официально, черт возьми. Я ненавижу каждую ее гребаную секунду.
Фильфиневич и его мадам так бесят, что от ярости меня аж трясет. Кроме того… У меня непрерывно ноет сердце. И скручивает все нутро, едва я только смотрю на них. Эти реакции абсурдны! Так не должно быть! Но заблокировать их я не могу. Кажется, будто вновь утратила власть над своим организмом.
Может, у меня шизофрения?
Как еще оправдать наличие двух разных личностей в моем теле?!
Одна из них презирает Фильфиневича, а вторая… болеет им.
Господи… Господи… Ну это же немыслимо!
Так я точно сойду с ума!
Динаре очень повезло, что их стол обслуживаю не я. Иначе какое-то из блюд уже было бы в том уютном гнезде, которое она сотворила из своих чертовых волос. Ну или в ее декольте. А что? Там пельмень проскочит! Вырядилась!
Как и этот позер Фильфиневич!
Шикарная пара. Никто же не спорит!
По уму, вероятно, тоже друг друга стоят.
Я не переживаю, что не единожды глубокоуважаемая Люцифером увидит меня, припомнит старую обиду и возопит гарпией, требуя моего увольнения. Я об этом мечтаю! Ведь тогда у меня появились бы основания снова с ней подраться. Но эта, Господи, прости, Барби не узнает меня, даже когда, как мне кажется, настает момент истины, и наши взгляды пересекаются.
Можно пенять на то, что Саламандра запретила мне краситься на праздник и велела убрать волосы в пучок. Можно сокрушаться над тем, что я настолько невзрачна, что не запоминаюсь даже людям, которым сделала пакость. А можно заключить, что Динара просто безмозглое существо. Последнее мне, конечно же, приятнее. Выбор очевиден.
Будь это существо еще и бесполым, цены бы ей не было.
— На этих землях рождались и умирали мои предки, — выступает с тостом Эдуард Дмитриевич. — Здесь родился я сам, мои дети и, я надеюсь, родятся мои внуки. Все Фильфиневичи чтят семейные традиции. Это у нас в крови. И мы очень ценим то, что в столь важную для нас ночь за этими столами собрались не только все наши родственники, но и друзья. Спасибо вам всем!
Должна признать, эта речь производит впечатление. Даже не так… Она задевает что-то внутри меня. То, над чем я не властна.
— За род Фильфиневичей! — выкрикивают гости, прежде чем начать чокаться.
Звон бокалов, их ослепляющий блеск… И моя реальность плывет. Сердцебиение ускоряется. Дыхание срывается. Кажется, вот-вот лишусь сознания.
Так бы, скорее всего, и было, если бы в саду не появился человек, заставивший всех замолчать.
Гробовая тишина. Удивленные и напряженные взгляды.
С лица Катерины Ивановны сползают все краски. Дима же, напротив, краснеет от гнева. Лишь глава семьи остается невозмутимым.
— Марк, — обращается к мужчине без каких-либо явных эмоциональных всплесков. Я бы даже сказала, весьма сухо. — Мы не ждали тебя раньше следующей недели.
— Вспомнил о Ночи Рода и понял, что пропускать праздник нельзя, — отвечает незваный гость с ухмылкой, которая лично меня вгоняет в дрожь. — Папа бы не одобрил.
— Больше десяти лет ты ее пропускал, и ничего тебе за это не было. Даже когда отец был жив, — отшучивается Эдуард Дмитриевич.
Практически все присутствующие поддерживают хозяина улыбками. Марк тоже вовсю усмехается, обнажая идеальные ряды белых зубы. Но напряжения этот обмен не умаляет.
— В этом году знаковая дата. Юбилей, — замечает мужчина.
Эдуард Дмитриевич не сразу, но кивает.
— Ты прав, брат. Садись за стол, — приглашает широким жестом.
И хоть радушия в том не чувствуется, Марк его принимает.
Брат… Родной брат хозяина?
Лишь когда до меня доходит эта информация, присматриваюсь к мужчине, который так всех взволновал. Он выглядит намного моложе Эдуарда Дмитриевича. Больше тридцати с хвостиком ему не дать, в то время как хозяину, насколько я знаю, в этом году исполняется пятьдесят.
Интересная разница в возрасте.
Какая кошка между ними пробежала? И почему так зол Дима?
Эти размышления отвлекают меня от самого Люцифера. И вдруг, когда вспоминаю о нем, ловлю его сердитый взгляд на себе.
Ума не приложу, чем вызвано это недовольство, но мне вмиг становится жарко. Неудивительно, ведь он явно стремился сжечь, чтобы и пятна от меня не осталось.
К сожалению, это желание быстро утихает. Уже
