Я тебя не хочу - Елена Тодорова
Останавливаемся перед поверженным гигантом.
Хозяин молчит, и я, прикусив язык, сохраняю эту тишину. Хотя слов на языке много, как никогда.
— Это дерево посадил мой прапрапрапрадед, — проговаривает Фильфиневич-старший, глядя на дуб с едва уловимой грустью. — Сегодня ночью в него попала молния.
По задней части моей шеи, от линии роста волос, сбегает дрожь. Целое полчище мурашек.
— Мне жаль, — все, что я могу прошептать. — А… Простите, а как вашего пращура звали?
Хозяин, не отрывая взгляда от дерева, усмехается.
— Эдуард Дмитриевич Фильфиневич, — сообщает тем же тихим и размеренным тоном. — Мой полный тезка. Великий предок не только нашей семьи, но и всей Одессы. Основатель этой усадьбы и фамильной мануфактуры. Родоначальник в самом объемном смысле этого слова. Легенда, приложившая силы и финансы к благоустройству города.
— О-о-о, — протягиваю я едва слышно. По правде, ощущаю не только скованность от всего озвученного, но и какую-то тревогу. — Значит, у вас традиция? Эдуард — Дмитрий — Эдуард… И до бесконечности. А что вы делаете, когда рождается девочка? — лишь произнеся это, понимаю, что веду себя недопустимо фамильярно.
Благо Эдуард Дмитриевич не сердится. Улыбается.
— К женским именам требований нет.
Поймав его взгляд, смеюсь.
Но сердце при этом колотится так сильно, что впору лишиться равновесия, а за ним и сознания.
— Мне сказали, скоро праздник, — вспоминаю для самой себя неожиданно. — Это что-то грандиозное?
Фильфиневич вновь мне улыбается. Ловлю себя на мысли, что это первый человек из династии, который делает это от души. Но, что самое главное — он один из немногих ныне живущих, с кем мне не хочется воевать.
— В третье воскресенье июля одна тысяча девятьсот седьмого года, после уборки двух полей конопли, было запущено производство пеньковых канатов. Эта дата, несмотря на то, что мы давно перешли на металлургию, и считается датой основания «ФИЛИНСТАЛЬ». Ну и, собственно, датой закладки усадьбы.
— О, надо же! Сто пятьдесят лет прошло… Прекрасно, когда у семьи есть такая история. А-а-а… Мм-м… Это правда, что под усадьбой находится огромное подземелье?
Улыбка Эдуарда Дмитриевича стынет. И у меня в то же мгновение прекращает биться сердце.
Как я додумалась это спросить?
Господи… Что за дурья башка?!
Когда Фильфиневич прокашливается, я вздрагиваю.
— А откуда вам это известно? В открытом доступе информации об этом нет.
Я готова провалиться в проклятое подземелье прямо сейчас. Только бы избежать испытующего прищура, которым Эдуард Дмитриевич меня внезапно пригвоздил.
Впервые замечаю, что на самом-то деле… Между ним и Люцифером очень много общего.
— Э-э-э… Так, городские легенды! — выдаю со смехом. — Обыкновенные глупости! Нереальные страшилки!
— Подземелье было, — перебивает Фильфиневич внушительным тоном. И пока я цепенею, продолжает: — В тысяча девятьсот тридцать седьмом там произошло несчастье. И мой пращур велел его засыпать.
Проносящийся по коже мороз не оставляет мне шансов сохранять невозмутимость. Дергаюсь, когда накрывает. И судорожно сглатываю, когда могильный холод скользит мне за грудину.
— Что вы планируете делать с деревом? — задушенно перевожу тему.
— Еще не решил.
Руководствуясь непонятными чувствами, я, к своему поражению, опускаюсь до мольбы.
— Не убирайте его, пожалуйста. Можно ведь спилить поломанные ветки и оставить расколовшийся ствол гиганта. Это такая память!
Эдуард Дмитриевич на мою просьбу реагирует слабой улыбкой.
А затем он уходит. И мне неожиданно становится очень одиноко.
Забираюсь обратно на дерево, обнимаю себя руками и, прислонившись к стволу, незаметно засыпаю.
Пробуждение напоминает какой-то кошмар. Вокруг темнота. Я не могу понять, где нахожусь, и что за шорохи меня разбудили.
Как вдруг… Кто-то касается моей стопы.
Разомкнув пересохшие губы, пронзаю мрак визгом. И в тот же миг лечу вниз.
Бог с ней, с землей! Если бы рухнула на почву, не умерла бы. Но я падаю на грудь Люцифера. Он ловит. Сжимает так крепко. А я ору!
С каждым его появлением в моей жизни начинается новый круг ада. Он это прекрасно знает, но смеет мне приказывать:
— Замолчи, замолчи…
А потом и вовсе зажимает своей вонючей лапой рот. После этого я могу лишь мычать и бессильно биться в его руках.
— Покажи…
Это не он говорит! Не он! Это нечто потустороннее!
Но я… Поднимаю веки.
Сталкиваемся взглядами, и у меня обрывается сердце. Задыхаюсь, словно он мне не только рот, но и нос зажал. Натужно тяну кислород, пока легким не удается раскрыться.
— Все? Успокоилась?
О, этот индюк еще смеет быть раздраженным!
— А ты какого беса здесь делаешь? Разве ты не на блядках? Так собирался! Строил из себя черте что!
Вместо того, чтобы принять подачу, демон застывает. Вижу, как таращится в зеркала моей, черт возьми, души, и как при этом расширяются его собственные.
— Твои глаза… — выдыхает в хриплом изумлении.
И я вспоминаю, что не использовала после душа подводку.
22
Ты, блядь, поплатишься.
© Дмитрий Фильфиневич
За сценой красноватое зарево. У трубы пленительная мокрощелка. Впечатляющая пластика, исчезающая одежда, блядские взгляды, а меня, сука, отворачивает.
И дело не в одной лишь брезгливости к шлюхам. Запаренный мозг не выпускает из клешней памяти Шмидт, на что я ее только ни пытаюсь выменять.
«Озадачена… Разочарована… Бессмысленное трение… Пять минут…»
Чертова сука.
Темным ромом яд заливаю. А он, один хер, горит в груди. После третьей порции бухла диким пламенем под горло забивается, жгучим дымом по венам струится.
Я был убежден, что не склонен к затяжным приступам бешенства. Пока не встретил гребаную ведьму Шмидт.
Мог вспылить. Не без этого. Но в целом и в общем на все всегда было поебать.
Теперь же что? Киплю как чайник!
— Перебираемся в ВИП. Я оплатил. И лучших девочек заказал, — задвигает в какой-то момент Тоха.
Прокурор в самом начале вечера свинтил. Так этот холуй принялся обхаживать нас с Чарой. Вообразил себя хозяином. Если не этого блядовника, то долбаного вечера точно.
Знаток рыбных мест, мать вашу.
Заставляю себя двигаться по течению — хлопнув стопку водяры, приземляюсь на один из диванов випки. Позволяю одной из шмар развернуть на своих коленях бурную деятельность. Она снимает лифчик и, раздвинув пошире ноги, принимается полировать своей костлявой ракушкой мою ширинку. Член, конечно, подрывается, но это реакция на механическое воздействие, не более. Меня от этой шаболды тошнит, чуть, блядь, не выворачивает.
Закрываю глаза, в голове голос суки Шмидт звучит. Не только то, что она, гадина, бросила в лицо, вспоминаю. Представляю, с каким ехидством комментировала бы происходящее сейчас.
С-с-сука… В ту же секунду у меня падает.
Одним движением сметаю танцовщицу
