Я тебя не хочу - Елена Тодорова
Нарастающее напряжение раскачивает нервы. Давление падает. Чувствую себя пьяной. Слишком много звуков и картинок выдает подсознание. Меня пошатывает. С трудом справляюсь с работой.
— Альбертина Адальбертовна, можно мне уже пойти к себе? — спрашиваю у Саламандры, когда заканчиваем с последними приготовлениями.
Она смеряет меня уничижительным взглядом.
— А прислуживать гостям я буду? — задвигает вместо ответа.
— Когда я устраивалась, мне не говорили, что я должна буду кому-то прислуживать вне рабочего времени, — высекаю так же жестко.
У Адальбертовны дергается глаз. Но она быстро берет себя в руки.
Посмотрев на меня как на кучу навоза, стервозина равнодушно напоминает:
— Ты всегда можешь уволиться.
И уходит.
— Что ты как это?.. Надо тебе со всеми заедаться! — выдает Мария осуждающим шепотом.
— Эй! Ты чего сегодня такая смелая?! Да я вообще никого не трогаю!
— Ага, — подвергая мои слова насмешке, хмыкает.
Девчонки хихикают.
— Смеетесь? С меня?! — возмущаюсь я.
— Пошли, давай, — говорит Мария, хватая меня за руки и увлекая в сторону служебной части дома за остальными слугами. — Не глупи, Лия. За сверхурочные хорошо платят, — шепчет по пути.
— Оу… Тогда ладно. Я, знаешь ли, просто не люблю, когда не ценят мое личное время. А если заплатят, не против упахивать. Работы я не боюсь!
В дом мы не заходим. Выстраиваемся в тени у окон, чтобы наблюдать за праздником. Мне подобное, конечно же, нафиг не нужно. Но так делают все, а я принимаю решение не выбиваться из массы. Потому что каждый раз, когда это делаю, я нахожу себе проблемы.
— У нас есть примерно полчаса, прежде чем прибудут все гости, — рассказывает Мария с горящими от восторга глазами.
Боже… Будто мы тут развлекаемся!
— А потом?
— Гости сядут за стол, и нам нужно будет подать сначала закуски, а затем, почти сразу за ними, первые блюда. До вторых будет чуть больше времени. Как правило, после первого гости идут танцевать, а мы тем временем убираем грязную посуду и прочее.
— То, что ты описываешь, вгоняет меня в уныние, — признаюсь, зевая. — И как долго это празднование обычно длится?
— Примерно до двух-трех часов ночи. А случалось и до утра!
— О-о-о, нет!
Прикладывая ко лбу ладонь, отлипаю от стены, чтобы пройтись по газону.
— Куда ты? — теряется Мария.
— Возьму у Слендермена пистолет и застрелюсь! — шучу я со злым юмором.
— И совершенно напрасно! Ночь Рода очень интересное событие, — заверяет меня девушка. — Это не просто дань традициям династии Фильфиневич. Видела все эти штуки, которые свисают с балок на террасе и в саду с деревьев — это не просто украшения. Это вещи покойных Фильфиневичей! Говорят, в эту ночь все они приходят, чтобы праздновать вместе со своими потомками.
— Жуть какая! — взвизгиваю ошарашенно. Меня накрывает дрожью. И это не просто мурашки. Пробирает холодом насквозь. — Да у них тут собственный Хеллоуин, что ли? — выдыхаю с тем же порицанием. — Духов они призывают! С таким нельзя играть!
— О, смотри, смотри, — восклицает Мария, подталкивая меня ближе к действу.
Не знаю, что конкретно она хочет мне показать. Вижу у столов Люцифера и обо всем забываю.
Он в мою сторону и взгляда не бросил, а меня опаляет опасностью.
Я буквально каменею. Прекращаю дышать.
Застряв в пространстве и времени, принимаюсь рассматривать душегуба.
Очень странное осознание… Но мне вроде как нравится его новая короткая стрижка. И вовсе не потому, что скосить гриву Фильфиневичу пришлось из-за меня. Просто ему идет. Он выглядит старше, серьезнее и солиднее. Внушает не только страх, но и… уважение. Эм-м, последнее, конечно же, абсолютно незаслуженно!
Я все еще в своем уме. Отдаю себе отчет, как дико все это звучит. Поверьте, я сама в шоке от своих мыслей!
Однако, лишившись волос, Мистер Совершенство стал еще идеальнее. Исчезла та напускная мягкость. Прочертилась таинственная красота. Проступила суровость.
Ах… Ну, возможно, очков этому демону добавляет еще и шикарно сидящий на нем костюм.
Когда Фильфиневич улыбается, смотрю на его губы и вспоминаю, как он целовал. С моей стороны это была лишь провокация, возможность отвлечь… Изначально. Как только наши губы сцепились, голова закружилась. Я ее чуть не потеряла! Ведь внутри все до сладкой боли скрутило.
Боже, мне хотелось его целовать… Хотелось, чтобы он целовал…
И в тот миг не было грозы, на которую можно было бы спихнуть ответственность.
Я испугалась своих чувств сильнее, чем возможных действий Люцифера. Именно этот страх дал огня, чтобы совершить задуманное. Иначе я бы его не остановила.
Дима, его отец и другие мужчины из династии Фильфиневичей снимают пиджаки. Оставшись в белых рубашках и брюках, поднимаются на деревянный, столь же аутентичный, как и представленная на празднике мебель, помост.
Боже мой…
У меня заходится сердце еще до того, как включается музыка. А когда я слышу ее… Оно останавливается. Меня переносит в другое измерение. На десятки лет назад.
Вроде бы никогда не слышала взрывающую пространство мелодию, но откуда-то я ее знаю.
Еврейская национальная. Танцуют только мужчины. В их движениях характер и торжество. Высокое напряжение чувств. Граничащая с мистикой духовность. Мощь и экспрессия. Тревожность и готовность все преодолеть. Никаких плавности и мягкости. Скорее даже воинственность, которая, тем не менее, не отменяет лиричности.
Столько всего в этом ритуальном танце намешано!
Завороженно слежу за происходящим. Не только за тем, как двигается Фильфиневич. В целом картинку охватываю.
Трепещущее в сомнениях сердце вдруг к Богу приходит. К пониманию того, что чувствует, и что должно делать.
Шагаю в атмосферу прошлого, едва заканчивается танец. Решительно иду, пока не оказываюсь прямо перед Димой.
Он ловит мой взгляд. И, судя по тому, что выдает в ответ, нет нужды говорить.
Оставив попытки отдышаться, он застывает. По глазам вижу, как воспламеняются его внутренности. Мои тоже, как сухой хворост, вспыхивают. Это огонь очень сильных, крайне сложных и тяжело переносимых чувств. В тот миг мы не пытаемся их избежать, потому что понимаем: это невозможно. Все предопределенно.
— Когда ты собираешься мне отомстить? Я устала ждать, — говорю практически ровно.
Смиренно.
Фильфиневич поджимает губы, напряженно втягивает носом воздух и ненадолго уводит взгляд. На кого-то оглядывается. Людей много. Я не пытаюсь понять, на кого именно он смотрит. В ту секунду это неважно. Все собравшиеся играют второстепенные роли. Они, как и мы, не могут влиять на ситуацию.
— Твой последний
