Кавказская пленница. Строптивая сводная для горца - Иман Кальби

Мы снова пересекаемся глазами.

Этой ночью будет жарко…

Глава 33

Он не отпускает моего взгляда — будто боится, что исчезну, если моргнет.

В комнате темно, только слабый отсвет луны скользит по его лицу, выхватывая скулы, губы, линию шрама. Все остальное растворено в дыхании, в тишине, в странной прозрачной близости.

Он протягивает руку к моему лицу, гладит. Пространство между нами вдруг перестает существовать. Одно только неизбежное «да», от которого сжимаются пальцы и сердце.

Он прикасается к моим волосам — неловко, как будто заново учится чувствовать. Вск дальше — не движение, а дыхание.

Как будто мы пытаемся запомнить, что значит быть живыми: слышать биение сердца, чувствовать кожу, помнить вкус и запах воздуха между поцелуем и вдохом.

Заковывает мое лицо кольцом своих рук.

Смотрит пристально в глаза.

- Наташаааа…. Я люблю тебя, слышишь?

В этот момент пропадает прошлое, страх, вина, имена и чужие судьбы.

Остаются только двое — на грани сна и жизни, где боль отступает, уступая место тихой, выстраданной нежности.

Тишина. Накаленная, пряная. В ней есть место и нежности, и страсти. Обещающей, влекущей и пугающей неопытную девичью душу.

Такая, в которой не нужны ни оправдания, ни обещания.

Потому что все уже сказано сердцем, кожей, шепотом…

Он держит меня за запястье, как будто через кожу проверяет — реальна ли я, не сон ли это.

Сквозь тьму слышно, как за окном шепчут горы, будто зовут нас к себе — туда, где нет чужих, нет вины, только небо и ветер.

- Моей станешь, Наташа… — шепчет сипло, — не могу больше тянуть…

- Тебе нельзя... - начинаю шептать, но голос предает, ломается, когда он тянется к моим губам и жадно их пьет.

- Мне можно все, пока ты здесь, — отвечает с нетерпеливой усмешкой и стаскивает с плечь ткань. Я голая перед ним сверху. Прикрываю на автомате стыдливо грудь, он резко разводит руки. Сначала смотрит, а потом цепляет губами ее острые соски.

Я чувствую жар от его тела и его взгляда.

Его желание передается и мне. Страшно… И влечет…

Он не просто смотрит — будто ищет внутри меня ответ, зачем все это было. Зачем боль, потери, страх. И находит — без слов, в дыхании, в дрожи рук, в том, как я вдруг порываюсь и сама прижимаю его ладонь к себе, туда, где сердце.

Пусть слышит. Пусть знает, что живет.

Резкий стон. Как выжатая в пол педаль газа.

Он расстегивает пуговицы платья дальше.

Я дрожу и предвкушаю.

Поддевает трусики, стягивает.

- Ты слабый, Заур, — огибаю его мощные плечи ладонями, — может подождем.

- Ждать? Еще? — хрипло усмехается, тянет меня на себя, — хватит ждать… Швы могут разойтись… Поэтому садись сверху, малыш. Я буду осторожным…

Его последнее слово теряется в его же стонах.

Перекидываю свою ногу через его бедра.

- Приспускай штаны, — сипло шепчет, — помоги.

Когда он оголяет свою плоть, стыдливо отвожу глаза.

Заур усмехается, берет за подбородок и заставляет посмотреть.

- Между нами не будет стыда, Наташа. Ты моя. Плоть от плоти. Здесь нет места жеманству и тайнам.

Заур перенимает инициативу.

Приподнимает меня сильными руками, заставляя раскрыть бедра шире. Смотрит жадно, а я краснею, краснею…

Рукой направляет меня в себя…

Вспышка боли, резкий толчок, замерли в моменте…

Я жмурюсь, пытаясь свыкнуться с чувством резкой боли, наполненности и… чего — то еще. Тягучего и прекрасного, что еще нужно было прочувствовать…

Руки сжимаются на бедрах. Он приподнимает меня и опускат заново на себя. Снова и снова.

Это остро, больно, но приятно… Словно бы он в правильном месте.

Ритма нарастает. Я становлюсь смелее, непроизвольно откидываю волосы. Дышу остро, сбивчиво, жадно хватаясь за каждый момент. За каждый его вздох удовольствия, за каждую реакцию своего тела.

Чувство напряжения нарастает.

Он зарывается руками в мои волосы, чуть приподнимаясь. Когда меня прошибает острой волной удовольствия, по силе сравнимой с энергетикой ядерного взрыва, жадно смотрит на меня. А потом… я чувствую, как плоть внутри становится еще больше и горячее. Заур громко кричит мое имя. Снова и снова…

А потом кладет руки на мои лопатки и притягивает к себе.

Вот так и замираем…

Я стала женщиной… Я стала его…

Ночь растягивается… вязкая, как мед.

Я слышу, как тикают старые часы, как где — то внизу скрипит дверь от ветра. Все вокруг будто стало свидетелем того, что нельзя произнести.

Моя ладонь на его груди, под ней — сердце, тяжелое, но упрямо живущее.

Он открывает глаза.

- Почему не спишь? — шепчу я.

- Боюсь, что если усну, — проснусь без тебя.

Я улыбаюсь.

Он тоже улыбается — еле заметно, но так, что сердце обрывается.

За окном начинает бледнеть небо.

Смотрю, как свет ложится на его лицо.

- О чем так сосредоточенно думаешь? — спрашивает он, снова украдкой за мной подсматривая…

- Что дальше… — сейчас врать нелепо… Какие ужимки? Он лишил меня девственности пару часов назад… Все изменилось… Отчасти ведь факт в том, что получил, что хотел…

- Дальше все просто, Наташа, — снова зарывается в мои волосы, — дождусь, как зарастат мои еб… ие раны и сделаю с тобой то, что собирался в своих фантазиях. Снова и снова… А пока…

Опрокидывает на кровать и нависает сверху.

- А пока хочу тебя попробовать, малыш… Ужасно хочу, моя вкусная девочка…

Глава 34

Чувство уязвимой растерянности нарастает.

Я отдалась ему. Сама. Добровольно.

Мне нечего ему предъявить. Никаких претензий.

Он взял то, на что посчитал, имеет право. И я согласилась.

Так почему внутри сейчас такой раздрай.

Заур спит. Бабушка тоже прилегла. С утра давление — на улице сильный ветер и дождь. Погода переменилась и сразу отразилась на ее состоянии. Она заходила к Зауру. Они о чем — то поговорили, а потом она удалилась и больше не выходила.

Я сняла свежий бульон с плиты и перелила в пиалу. Надо подниматься к нему и смотреть в глаза… Что — то говорить…

Состояние аффекта после пережитого отпустило. Произошел откат. Что теперь будет? Где Арювзат? Почему она не приезжает его навестить?

Мысли об этом заставляют меня дрожать. Обидно до спирающей боли в груди. И между ног тоже жжет.

Его наглые умелые прикосновения. Язык, который заставил сойти с ума, ласки, заставляющие парить… В моменте я забыла и о гордости, и об обстоятельствах… Вот он, женский удел. Потому и говорят, что нельзя