Кавказская пленница. Строптивая сводная для горца - Иман Кальби
Заур спит. Или делает вид, что спит.
Я не знаю.
Он бледен, и под кожей проступают голубоватые жилки. Рука лежит поверх одеяла, неподвижная, чуть согнутая в локте. На пальцах — мелкие порезы, застарелые, от тренировок, наверное. Все в нем — упрямство, сдержанность и какая — то странная тишина… Даже лежа без сознания, он будто контролирует воздух вокруг.
Мать его — строгая женщина, с глазами, в которых горы отражаются. Каждый раз, когда я прохожу по коридору, чувствую на себе ее взгляд — тяжелый, как камень. В нем не только осуждение, но и страх… Она не понимает, что меня связывает с ее сыном… Мы не должны были быть вместе. Я не должна была перейти дорогу другой… Родной… Своей.
Дочь шлюхи, которая украла у нее мужа. Русская. Чужая. А из — за меня он на грани. Дрался, кидался, жертвовал самым главным…
Если бы не бабушка, меня бы сюда не пустили, конечно.
Когда мать Заура услышала, что я рвусь ухаживать за ним после больницы, она кричала, как истеричная. Меня и из больницы бы поперли, но когда Заур пришел в себя, то первым делом приказал отвезти меня к себе в дом, под защиту. Мать не осмелилась перечить воле сына, ставшего главой рода, хоть и смотрела волком. Вмешалась бабушка, которая позвонила, узнав о том, что с внуком. Сказала, что она велит и ослушаться ее — проявление неуважения…
Она одна поверила, что я не случайно рядом. Что не ради чувства вины пришла, не из жалости... Не из жалости? Не из чувства вины??
Спустя сутки мать уехала из дома. Так и сказала мне в лицо — не могу с тобой в одном доме находиться.
- А как же сын?
- Он выбрал тебя, — произнесла она презрительно.
На душе был камень. Большой и тяжелый…
А вечером того же дня приехала бабушка. Я даже не поверила этому сначала. Она ведб незрячая!
- Но не безногая же! — переуверила она меня своим восклицанием.
В тот же вечер разогнала медсестер, которые в течение суток крутились вокруг, делая мое присутствие еще более нелепым тут…
Молча поставила передо мной миску с водой, бинты, перекись — и сказала:
- Делай, если руки не дрожат. Смотри в то, что доктор расписал, и делай. Если не получится, снова позовем. Но мой внук сильный. Его не зеленка поставит на ноги, а чувство заботы от руки любимой…
Любимой… Она это произнесла — а у меня по коже побежали мурашки…
И я делаю.
Каждый день.
Иногда он открывает глаза — на секунду, на вдох. Взгляд мутный, не узнающий, но все равно такой, что сердце пропускает удар.
Я кормлю его с ложечки, по капле. Бульон — из курицы, с домашней лапшой, как велела бабушка. Держу ладонью его щеку, чтобы не уронил голову, и ловлю каждое движение губ.
Он глотает медленно, будто через боль. А потом снова уходит в сон.
Я смотрю на него и думаю:
Сколько в жизни слов, сказанных зря. Сколько — несказанных, но прожитых сердцем. Иногда ведь достаточно одного поступка, чтобы стало ясно все. Не нужно объяснять, не нужно доказывать. Он просто шагнул вперед — между мной и ножом. Без раздумий. Без слов.
А я теперь не знаю, как дышать без него. И наверное, самое чудовищное, что сейчас бы приняла его любого… Даже принадлежащего другой. Потому что он ведь тоже сделал свой выбор. Между жизнью и мною.
Я рассматриваю его. Ловлю себя на том, что запоминаю каждую деталь: изгиб ресниц, линию шрама под подбородком, даже то, как свет ложится на его плечо.
И чем дольше я рядом, тем сильнее понимаю — все сложно.
Не потому что мы разные, а потому что слишком многое между нами не сказано.
На пятый день бабушка разрешила мне делать перевязку самой. Без ее присутствия и наставлений.
Я пришла утром, когда солнце только начинало пробиваться сквозь плотные шторы. В комнате было тихо — только тикали старые часы на стене.
Он лежал так же — на спине, лицо чуть повернуто к окну. Казалось, спит.
Я осторожно откатала одеяло, проверила повязку. Кровь больше не проступала, только след от йода и марля.
Тело под пальцами теплое, живое.
Я провожу рукой по коже — не как медсестра, не как ухаживающая. Просто… как женщина, которая наконец разрешила себе прикоснуться к тому, чего боялась.
Он красив даже в этой слабости.
Слишком живой, слишком настоящий.
Я задерживаю руку на его запястье, чувствую пульс — ровный, спокойный. Слово может обмануть, а прикосновение — никогда.
Я едва касаюсь его плеча.
И тут — резкий, почти невидимый жест: его пальцы сжимают мое запястье.
Я не успеваю ни вдохнуть, ни отпрянуть.
Он держит крепко, но не больно.
Я поднимаю глаза.
Он не спит.
Смотрит прямо на меня.
Глаза — темные, глубокие, полные чего — то, чего я не могу назвать.
Ни благодарность, ни упрек. Что — то другое. Что — то, от чего внутри все переворачивается.
- Ты здесь, — говорит он хрипло, едва слышно.
Я киваю, прикусывая губу.
Слова не идут. Только слезы, которые почему — то кажутся не горькими, а светлыми.
Он долго не отпускает мою руку. Просто держит, будто проверяет, настоящая ли я.
А потом закрывает глаза, выдыхает.
Я слышу этот выдох кожей, сердцем.
- Не уходи, — шепчет он, — ляг рядом...
Я не ухожу.
Неловко пристраиваюсь на кровати рядом. Касаюсь его груди. Пульс более частый. Рука накрывает мою и сжимает. Так и лежим, пока он не проваливается в сон.
Я думаю о том, как странно устроено все — можно говорить тысячу слов о любви, а потом одним движением понять, что все они были лишними.
Много думаю, а потом и сама проваливаюсь в поверхностный сон.
Меня будит ветер с горы, легкий шепот листьев, прикосновение к бедру…
Открываю глаза и натыкаюсь на черный горящий взгляд в темноте…
Заур навис надо мной. Смотрит дико и глубоко…
Скулы напряжены.
Я подскакиваю, пытаюсь слезть, но… он не дает.
Сжимает пальцы на запястье и дергает на себя. Не сильно, скорее просто неизбежно и собственнически.
- Ты здесь… — повторяет то, что уже говорил.
А потом кладет руку на плечо и стягивает с меня кофту,
