Если бы не моя малышка - Кейт Голден
ОКСИТОЦИН, орёт мой мозг.
Я чувствую себя Золушкой, бегущей с этой нелепой вечеринки, придерживая подол слишком длинного шелкового платья, чтобы не запутаться в нём. Мимо рожков с рыбой, мимо облаков фальшивого смеха и удушающего одеколона — пока свежий летний воздух снаружи не заглушает какофонию музыки. Я вдыхаю аромат ночного жасмина и лимонной травы.
К сожалению, Грейсон был прав — туровый автобус исчез. Я глубоко вдыхаю. Похоже, мне предстоит длинная прогулка по этим улицам миллионеров в одолженных туфлях на каблуке, но выхода нет. Мне не хочется оставаться на этой вечеринке без Инди и Молли, и я не хочу бродить по этому глянцевому аду, пытаясь их найти. Можно было бы одолжить у Грейсона телефон, чтобы им позвонить, но лучше уж волдыри на ногах, чем ещё раз оказаться рядом с ним.
И, если быть честной, я надеюсь на повторение того, что случилось прошлой ночью в Атлантик-Сити. Спускаясь по садовой дорожке, я представляю, как открываю двери автобуса и вижу Холлорана в кресле, снова с книгой в руке. Может быть, он скажет, как я красива. Может быть, поднимется, возвышаясь надо мной, и подойдёт ближе…
— Клем?
Я оборачиваюсь, уверенная, что это галлюцинация. Но вот он — Холлоран. Стоит у подъездной дорожки, среди группы статных мужчин. Из круга выглядывает Инди.
— А вот и ты! — восклицает она.
Но я не могу отвести от него взгляда. Он смотрит на меня — прожигающе, с тем самым головокружительным жаром, будто кроме меня в мире больше ничего нет. Его взгляд скользит по моему телу — от плеч к талии, по чёрному шёлку, струящемуся у ног, и снова вверх.
— Ты выглядишь… захватывающе, — произносит он негромко.
Слова эхом бьют в голове. Захватывающе. Захватывающе. Захватывающе.
Откашлявшись, Холлоран добавляет: — Клем, это Ретт, а также Билл и Брюс из лейбла. Парни, знакомьтесь — Клементина. Она в группе.
И только теперь я осознаю, что стою перед самым Реттом Барбером. Он именно такой, какой и должна быть звезда кантри-стадиона, — киногеничный, с лёгким налётом богемности, словно в нём слились все участники Mumford and Sons.
— Очень приятно, — говорю я, а потом, обращаясь к Ретту: — Моя мама вас обожает.
— Только мама? — протягивает он густым теннессийским акцентом и поворачивается к Холлорану с шутливой ухмылкой. — Вот, видишь, теперь моя публика — одни мамы.
Холлоран громко смеётся, и этот смех настолько заразителен, что кажется, он светится в темноте.
— Мамы не так уж плохи. Меньше шансов, что они ворвутся в твою гримёрку, в отличии от подростков.
— Или пенсионеров… — добавляет Ретт с заговорщицким видом. — Помнишь Сан-Франциско?
Холлоран усмехается, вспоминая общее прошлое:
— О Сан-Фране не говорим… Не хочу вызывать Сатану этим вечером.
Ретт разражается смехом и хлопает его по плечу. Билл и Брюс тоже смеются — слишком охотно, лишь бы быть «в теме» с двумя главными звёздами лейбла. Но у Ретта и Холлорана есть нечто, чего не достаёт обычным смертным: врождённая харизма, тот особый ореол, что окружает по-настоящему страстных творцов с миллионами поклонников.
В нос бьёт лёгкий запах табака. Я опускаю взгляд и замечаю, что и Брюс, и Холлоран курят.
— Не верю, что ты куришь, — шепчу я.
— Отвратительно, правда?
Если честно, это выглядит чертовски привлекательно. Но, боюсь, он мог бы сказать, что ест сырые луковицы, как яблоки, и я всё равно среагировала бы так же. Поэтому лишь пожимаю плечами.
Ветер играет его свободными прядями, он затягивается — грешно красиво — потом бросает сигарету на землю и гасит её каблуком. Дым клубится из его ноздрей в тёплом ночном воздухе.
— Я тебя искала, — говорит Инди. — Куда вы с Грейсоном подевались?
— О, никуда, — отвечаю я уклончиво. Потом расскажу ей, насколько мерзким он был, когда останемся наедине.
Инди тут же отвлекается на вопрос к Ретту о его новом альбоме, и пока они разговаривают, Холлоран чуть поворачивается ко мне. Наши взгляды встречаются — и сердце делает сальто.
— Весело? — спрашивает он тихо. Его прежняя лёгкость куда-то исчезла.
— Безумно, — вру я.
Он напрягает челюсть.
— С Грейсоном?
— Нет, — признаюсь я. — Грейсон… немного мерзкий.
Если раньше он просто выглядел напряжённым, то теперь глаза Холлорана почернели, как яд. — Что случилось?
От этого выражения лица у меня перехватывает дыхание.
— Ничего, — выдыхаю я.
— Клем, — он тяжело вздыхает, будто пытается успокоить безумца с оружием. — Я не…
— Клем? — вмешивается Инди. — Мы теперь так её называем?
— Да, — говорю я, благодарная за отвлечение.
Холлоран спокойно уточняет. — Нет, не называем.
Инди оценивающе смотрит на нас обоих. Ретт едва сдерживает смешок.
Брюс пытается вернуть разговор в деловое русло: — Том, я как раз рассказывал Инди…
Но Холлоран его обрывает. — Дадите нам пять минут?
Брюс и Билл охотно кивают — конечно, что скажешь, босс. И только потом я понимаю, что он говорит о нас. Обо мне. Он ждёт, стоит чуть в стороне, и я, извинившись перед Инди жестом, иду за ним.
Мы обходим дом по периметру и оказываемся в более тихом уголке — у старого садового сарая и мусорных баков. Он выдыхает — не устало, а как будто собираясь с силами.
— Грейсон что-то тебе сделал?
— Совсем нет, — говорю я. — Я просто имела в виду, что он придурок. Обещаю, тебе не о чем беспокоиться.
— А я всё равно беспокоюсь, — отвечает Холлоран, и на его лице такая мука, что у меня начинает болеть грудь. — Переживаю за тебя.
Я моргаю, растерянная. — Из-за Грейсона?
— Из-за того, что без остановки думаю о тебе. Ты каждый день у меня в голове, Клем. И была там задолго до того, как я тебя поцеловал.
— Что? — Кажется, я действительно отступаю назад. — Ты ведь не… не интересуешься мной.
— Не интересуюсь? — уголок его губ дрожит в едва заметной улыбке. — Скажи это моим снам.
Сердце бьётся в такт тектоническому сдвигу, что происходит внутри меня.
— Но ты же… твои песни… они о крутых женщинах. Неприступных, окутанных туманом апокалиптических богинях, идущих к краю мира.
— Вот как. А это не про тебя?
— Я покупаю винтажные рождественские подставки под кружки на блошином рынке! Подстригаю псу чёлку детскими ножницами! Я… — я сбиваюсь, заговариваюсь. — Я девушка, с которой целуются один
