Если бы не моя малышка - Кейт Голден
Он смотрит на меня, будто борется с чем-то внутри — с осторожностью, с инстинктом самосохранения. Потом решается.
— То, что ты не позволяешь себе мечтать, не значит, что их у тебя нет. — Голос становится ниже, глубже, почти опасным. — И ты ничуть не менее крутая, окутанная дымкой апокалиптическая богиня, чем любая, что я знал. Твоя ярость, твоя доброта, эти глаза… — он выдыхает. — Песни напишут себя сами.
Я застываю — в каком-то новом, чистом страхе, который раньше видела только в кино.
Вот он, момент, начало чего-то, что гораздо больше, чем влюблённость. Для него. Для меня. Перекрёсток: шагни — и будет страсть, но и боль. Отступи — и всё оборвёшь, пока не поздно.
— Не надо, — шепчу я.
Он замирает.
— Не надо чего? — тихо спрашивает он.
— Ты знаешь, чего. — Руки дрожат. — Мы поцеловались, но… это ничего не значит. А ты превращаешь это во что-то… романтическое. Просто перестань.
Меня трясёт от паники. Хочется запереться в сарае за его спиной и не выходить оттуда лет двадцать. Или броситься к нему в объятия и разрыдаться. Здесь нет выигрышного варианта.
По выражению его лица я понимаю: следующее, что он скажет, убьёт меня. Я сжимаю кулак, будто пытаюсь защититься от боли заранее.
— Понял. Прости, что переступил границу.
Не уходи. Я соврала. Пожалуйста, Том, со мной что-то не так. Это не моя вина. Останься. Поцелуй меня снова.
Но я не говорю ни слова.
Он сжимает губы в знак окончательности — и уходит. Оставляя меня одну — рядом с мусором, где мне и место.
16
Где же всё это время было тяжёлое пьянство? Оказывается, у меня к этому занятию нет ни одной претензии — так держать, алкоголь.
— Ого, — радостно восклицает Молли, когда мы с грохотом ставим стопки на импровизированный бар. — Ты просто зверь.
— Это просто так весело.
— Девчонки из провинции всегда опасны, когда напиваются, — задумчиво произносит Конор. — Делать-то особо нечего, если ты кульчи.11
— Эй, — я скрещиваю руки. — Я не... В Черри-Гроув есть... ну, всё есть... чтобы делать... всё.
О, Боже, голова...
Конор добродушно смеётся и отпивает из своего стакана. Или стаканов — сейчас всё немного множится.
— Может, воды? — предлагает Инди. Она кивает бармену, тот приносит мне стакан, но мне не хочется. Всё, чего я хочу — быть ещё пьянее. Четыре шота с Молли и два с Лайонелом творят чудеса со всеми этими назойливыми плохими мыслями. С виной, что проносится в голове, как поезд в метро, каждый раз, когда думаю о маме, которую бросила. Или о том, как не скучаю по дому, хотя должна бы. О том, что избегаю звонков ей. О страдальческом выражении Холлорана. О той безжалостной, необъяснимой тоске, что сжимает грудь каждый раз, когда думаю о нём. О непрекращающемся, непростительном желании...
— Ещё один, пожалуйста, — мило прошу я, помахивая стопкой.
— Не думаю, тусовщица, — говорит Инди. — Автобус скоро уезжает, нам пора.
— Но мне здесь так нравится, — ною я. — Что за автобус уезжает в полночь?
— Уже за два, — протягивает Конор. — Такова жизнь в дороге. Но ты же в своей стихии, да, блонди? — Он допивает и уходит, а рядом с ним размытым пятном колышется красивая девушка.
Я не могу вернуться в автобус. Не могу снова увидеть Холлорана. А с алкоголем мне и не нужно.
— Чёрт, — выдыхает Инди. — Джен звонит. Присмотри за ней, ладно, Молли?
Инди уходит вглубь вечеринки, прижав телефон к уху. Когда я оборачиваюсь, Молли уже разговаривает с Питом, положив чёрные кончики пальцев ему на грудь.
Я смотрю на свои руки. У меня ведь был шанс положить их на грудь Холлорана — и я всё испортила. Что со мной не так? Эта водка с клюквой и декоративной лаймовой долькой подсказывает: если пить дальше, мне никогда не придётся отвечать на этот вопрос.
— Совсем одна? — мурлычет рядом мужской голос. Подняв глаза, я вижу морщинистое, искусственно загорелое лицо. Ему, должно быть, лет пятьдесят.
Я оглядываюсь — Молли и Пита уже нет. Наверное, целуются. Счастливчики.
— Выпьешь чего-нибудь? — спрашивает загорелый.
— Нет, — раздаётся густой ирландский акцент у меня за спиной. Всё тело отзывается вибрацией. — Она в порядке, спасибо.
Холлоран подошёл, поставив руку на бар за моей спиной. Он не касается меня — даже рукавом куртки, — и я делаю глоток, чтобы сдержать раздражение.
Загорелый ухмыляется. — Ты ей кто, отец?
— У меня нет отца, — охотно сообщаю я, помогая разговору.
Фальшивый Загар переводит взгляд на меня, глаза задерживаются на вырезе моего платья.
— Зато я мог бы им стать, детка.
— Господи, — вздыхает Холлоран. Почти смеётся. Он так спокоен.
Я высовываю язык. — Дерьмо какое-то.
Но мужчина только ухмыляется, придвигаясь ближе.
— Ты не скажешь этого, когда...
— Хватит уже, — рычит Холлоран. Смех исчезает. — Клем...
— Погоди-ка. Я тебя знаю... — говорит мужчина. — Ты тот певец.
— Тут много певцов. Всего хорошего. — Холлоран мягко пытается увести меня, а я хватаюсь за стакан, как за последний спасательный круг. Но мужик хватает его за руку, останавливая. В моей голове толпа дружно ахает: ууууу.
Холлоран смотрит на него исподлобья. — Ты, должно быть, шутишь.
— Девушка хочет остаться.
Я щурюсь. У мужика под носом белая пыль.
Холлоран расширяет глаза — явно сдерживает смех. Похоже, я сказала это вслух. Слишком пьяна, чтобы стыдиться, и мысленно добавляю ещё один плюсик в список Почему я люблю пить.
— Возможно, — спокойно отвечает Холлоран, — но у неё автобус.
Лицо Загара краснеет до предела его бронзового тона.
— Послушай ты, длинноволосый, Боно-недо...
Он не успевает договорить. Холлоран, не напрягаясь, освобождает руку и подхватывает меня на руки, как какую-то героиню. Выносит прямиком с вечеринки, а мир кувыркается. Хочу возмущённо бить ногами, как в фильмах: Поставь меня, чудовище! — но его руки крепкие, как стволы деревьев. А грудь... мягче, чем моя койка в автобусе. Я прижимаюсь к нему, как новорождённый котёнок.
— У меня кружится голова, — признаюсь я.
— Так бывает, когда пьёшь, сколько весишь, — отвечает он.
— Я была такой грубой с тобой.
— Да ну, — он шагает по дорожке, даже не запыхавшись. — Ты просто была честной.
— Но я не была.
Он молчит, и мне снова хочется выпить.
— Надо было тебе ударить того мужика, — добавляю я через пару секунд. Честно говоря, жаль, что я не ударила его сама.
— Не думаю, что это бы помогло.
— Зато было бы чертовски приятно.
— Насилие редко приятно.
Я раздражённо фыркаю
