Если бы не моя малышка - Кейт Голден
Мышцы под курткой напрягаются. Я настолько близко, что слышу, как ускоряется его сердце. Но он не отстраняется — наоборот, держит меня крепче, позволяя ощупать его грудь и плечи. Я провожу пальцами по его шее, по щетине на подбородке и кадыке. Воспоминания о нашем поцелуе вспыхивают, и я прижимаюсь сильнее, будто хочу раствориться в его весе.
— Чёрт, — выдыхает Холлоран.
Я отрываюсь от него, стараясь не вырвать от кружащегося мира. — Что?
— Автобус уехал.
По какой-то причине это кажется мне самым смешным, что я когда-либо слышала. Автобус — наш автобус — уехал без своей звезды. Я смеюсь так сильно, что чихаю и выпускаю соплю. Сегодня я — настоящая принцесса.
— Рад, что тебе весело, — бурчит он, но я слышу в его голосе тепло.
— Можешь меня поставить, — выдыхаю, всё ещё смеясь. Автобус уехал потому, что Холлоран тащил меня — женщину, которая вообще-то не пьёт — прочь от бара. Ещё смех. Ещё сопли. Холлоран меня не ставит. Вместо этого он торопливо несёт нас обратно внутрь, где музыка кружит голову ещё сильнее. Кажется, эта вечеринка закончится только в следующем году.
Холлоран говорит с неким пятнистым силуэтом Ретта, но я ничего не слышу. Всё вибрирует, переливается чёрными точками и гулким басом. Я смутно осознаю, что всё ещё в его руках, как тряпичная кукла, и ко мне наконец подкрадывается смущение. Я начинаю извиваться, требуя, чтобы он поставил меня на пол, но Холлоран только крепче прижимает.
— Перестань, — говорит он мне прямо в ухо.
— Тебе идёт быть рыцарем в сияющих доспехах, Томми, — шутит Ретт.
— Он не рыцарь, он просто из Ирландии.
— О, чёрт, — смеётся Ретт. — Её точно надо оставить.
— Ей нужен сон, — бурчит Холлоран, прижимая меня к груди ещё крепче.
Я не успеваю ответить — Холлоран уже поднимается по лестнице. Здесь тише, а когда он заходит в тёмную комнату и закрывает за нами дверь, становится почти спокойно. Он осторожно опускает меня на кровать. Простыни прохладные, и пока я наслаждаюсь этим ощущением, Холлоран включает прикроватную лампу.
Я моргаю, не сразу осознавая, что вообще закрывала глаза. Комната немного плывёт, но я различаю телевизор, меховой плед, белое постельное бельё, пару огромных свечей на камине… Комната прямо как из MTV Cribs. Кто-то точно уже говорил здесь: «Здесь творится волшебство.»
Музыку снизу всё ещё слышно, но приглушённо. Только теперь я замечаю, что Холлоран говорит по телефону, его взгляд при этом скользит по мне, оценивая.
— Ну что ж, не на автобусе же мы, — произносит он в трубку.
Пауза. С другой стороны слышен мужской смех.
У меня болят щиколотки. Я полна решимости снять эти проклятые шпильки. Тяну изо всех сил — почти... вот-вот...
И с грохотом падаю с кровати прямо на бетонный пол, локтем вниз. Боль вспыхивает и я скулю, как щенок.
— Чёрт, — говорит Холлоран в трубку, уже спеша ко мне. — Да. — Короткая пауза, он поднимает меня и усаживает обратно на кровать. — Милая Клем разбилась, — сообщает он, держа телефон между ухом и плечом и осматривая меня на предмет повреждений. В глазах слёзы, и их становится больше, когда он находит мой локоть. — Встретимся в Портленде на саундчеке. Просто скажи Джен, что это я. — Слушает, пока устраивает меня поудобнее, подкладывая под руку подушку. На том конце снова смеются. — Да пошёл ты, — добродушно отвечает он. Ещё пауза и искреннее: — Ладно, спасибо.
Он садится на край кровати и берёт мои ноги себе на колени. Осторожно расстёгивает пряжки моих злосчастных каблуков, и они падают на пол. Кровь возвращается в стопы, распирая все места, где обувь перекрывала её путь.
— Нас теперь накажут? — мой голос как у семилетней. Локоть пульсирует, подбородок предательски дрожит.
В мягком свете лампы его взгляд встречается с моим, а большой палец нежно поглаживает мою щиколотку.
— Нет, любовь, — тихо отвечает он.
И вот у меня первая претензия к алкоголю: зрение расплывается, и я не вижу выражения его лица, когда он произносит это слово. Я знаю, что он не хотел меня так назвать. Но на миг позволяю себе поверить, что это не оговорка. Что он — мой, а я — его. И какая-то часть меня — та, что, как я всегда думала, давно утрачена, но, вероятно, никогда и не существовала, — оживает от этой мысли.
Когда я приподнимаюсь, чтобы взглянуть на локоть, Холлоран тяжело втягивает воздух и наклоняется ближе. Его рука касается моего плеча, кожа вспыхивает — но он просто поправляет сползшую лямку платья. Его взгляд всё это время не отрывается от моего лица.
— Я без лифчика, и это всё из-за Молли.
— При других обстоятельствах я бы одарил Молли чем-нибудь за это. Своим домом. Возможно, первенцем.
Я фыркаю и падаю обратно в подушки. Всё вокруг будто под водой. Его великолепная челюсть и волосы сияют в свете лампы. В какой-то момент он приоткрыл окно, и вместе с потоками свежего ночного воздуха в комнату чуть громче врывается музыка. Мы сидим в этой пропитанной музыкой тишине, мои ноги по-прежнему на его коленях.
Мы едем по дороге в никуда, заходи внутрь…
— Я обожаю эту песню, — бормочу. Голова кружится, будто карусель на ускорении.
— Talking Heads, — тихо соглашается он.
Поедем по дороге в никуда, мы совершим эту поездку...
— Это про меня, — говорю я. — Мчусь в никуда. Мой гимн.
Холлоран поворачивается ко мне, чуть склоняя голову. Через секунду, осознав, что я имела в виду, выдыхает:
— Господи, Клем.
От его жалости у меня сводит живот. Жалости и… алкоголя.
Я срываюсь с кровати и успеваю добежать до ванной как раз вовремя, чтобы выплеснуть в унитаз все сегодняшние ошибки.
17
Я просыпаюсь от такой чудовищной пульсации в голове, что первое, о чём думаю — я, наверное, получила сотрясение. Тело липкое от сна и пота и...
Каждая мышца напрягается.
Я голая. Почти. Только в нижнем белье. Голая.
Как будто меня укусило что-то радиоактивное, все чувства обостряются до предела, и я начинаю сканировать комнату. Судя по бледно-голубому свету, сейчас раннее утро. Я не в отеле. И не в гастрольном автобусе. Это чья-то спальня. И очень даже шикарная. Полированный бетонный пол, высокий потолок с современной люстрой. Ни рамок
