Кавказская пленница. Строптивая сводная для горца - Иман Кальби
Я сидела рядом с Зауром. Его руки уверенно держали руль, и от каждой его сдержанной фразы мне становилось не по себе. В голове вспышками все всякий раз всплывало то, что было между нами в комнате сегодня утром…
Сколько бы я ни убеждала себя, что не боюсь, все равно боялась. Не его грубости — ее я уже знала. Боялась его напряжения и голода… Вот этот его голод в глазах…
Он был в белой рубашке, без пиджака, с закатанными рукавами, и даже эта простота делала его опасно красивым.
- Если бы я не заставил, ты бы согласилась поехать? — спросил он негромко.
- Вообще — то я это сама придумала, — напомнила ему, — Потому что это благотворительность. Потому что людям нужна помощь, — ответила я, не глядя.
- Добрая Наташа… Готовая дарить тепло всем, кроме не мне…
Я промолчала. Заур усмехнулся и прибавил газу.
Дорога закончилась у старого аула, стоявшего над пропастью, как орлиное гнездо. Нас уже ждали: женщины в пестрых платках, мальчишки, что карабкались по камням, старики с посеребренными бородами. Они встречали нас как родных.
Под навесами из тентованных полотен стояли корзины — мука, масло, сахар, сладости для детей, коробки с наборами еды, доставленные до нашего приезда.
- Ассаляму алейкум! — крикнул он, выходя из машины.
- Ва алейкум ассалям, сынок! — отозвался кто — то из старейшин.
Меня тоже приветствовали — осторожно, с интересом. Ткань моего зеленого платья тихо шелестела, когда я шагала за ним, а в голове пульсировало странное чувство — будто попала в чужой, но добрый сон.
Площадь перед мечетью наполнилась звуками: суета раздачи, крики мальчишек, запах горячих чуду и жареного сушеного мяса. Женщины раскладывали сладости в миски, мужчины переговаривались, хлопали друг друга по плечу. В небе медленно кружили птицы.
Я помогала раздавать пакеты с мукой и маслом. Руки дрожали — то ли от усталости, то ли от того, что все время чувствовала на себе взгляд Заура. Он стоял у самовара, говорил с муллой, но время от времени его глаза находили меня.
От этого взгляда становилось не по себе — и тепло, и тревожно.
Когда дети получили свои сладости, мулла подошел ко мне. Это был седой мужчина с добрыми, глубокими глазами. От его голоса веяло умиротворением.
- Ты не местная, дочка?
- Нет, — ответила я тихо. — Издалека.
- Но сердце у тебя чистое. Это видно. Ты пришла помогать, а не показывать себя.
Я смутилась. Он посмотрел внимательнее, кивнул.
- Я видел, как этот юноша — Заур — смотрит на тебя. Так смотрят редко… как на судьбу. Не упускай, если Аллах послал.
Я вздрогнула.
- Он почти женат, — прошептала я, отворачиваясь.
Мулла улыбнулся грустно.
- Иногда люди обручаются не с теми, кто им предназначен. Бывает, что испытание приходит под видом запрета. Главное — не согрешить, но и не отвергать добро, если оно от сердца.
Он благословил меня, коснувшись ладонью моего плеча, и ушел обратно к мужчинам.
А я осталась стоять, чувствуя, как внутри все дрожит от его слов. Словно бы что — то зависело от меня…
Заур подошел позже, когда солнце уже клонилось к западу.
- О чем говорил с тобой мулла? — спросил он.
- О судьбе.
- И что сказал?
- Что не стоит отвергать добро, если оно от сердца, — уходила от его взгляда.
Он долго молчал. Потом вдруг улыбнулся — почти мягко.
- Мудрый старик.
Я лишь пожала плечами. Как бы еще эта мудрость коррелировала с жестокостью реальности.
Мы пошли вдоль домов. Каменные стены прогревались от вечернего солнца, пахло глиной и дымом. Из дворов доносились смех и голоса.
Женщины зазывали нас к столам, где уже стояли лепешки, чуду, хинкал, миски с медом и орехами. Заур благодарил всех, кивал, но вел меня дальше, к краю села, где начинался склон.
Отсюда виднелись облака внизу, и дальние вершины пылали золотом.
Он остановился рядом, сложил руки на груди.
- Знаешь, когда отец еще был жив, он всегда привозил сюда подарки после Рамадана. Говорил, что богатство — не то, что у тебя в сейфе, а то, что ты отдаешь.
Молчание между нами стало почти осязаемым. Ветер трепал мой платок, сбивая с головы, и Заур вдруг протянул руку, поправил его. Его пальцы на мгновение коснулись моей щеки.
Я едва не отступила, но не смогла.
- Ты боишься меня, — произнес он.
- Боюсь. Ты знаешь, почему, Заур…
На секунду замер в моменте. Словно бы порываясь что — то сказать или сделать…
Он сделал шаг назад, будто опасаясь самого себя. Взгляд у него был тяжелый, полный сдержанного, как у хищника, которому нельзя кинуться на добычу.
- Поехали, — сказал он наконец. — Здесь скоро начнут читать вечерний намаз...
Когда мы шли обратно, старики снова благодарили, женщины осыпали пожеланиями добра.
Мулла, провожая нас взглядом, поднял руки к небу и произнес дуа. Я видела, как губы его шепчут мое имя. Стало вдвойне не по себе…
В машине долго молчали.
Только когда огни аула остались позади, Заур негромко сказал:
- Мулла прав. Ты… другая. Совершенно особенная, Наташа… И мулла прав. Нельзя упускать, если Аллах послал.
Я не ответила.
За окном скользили тени гор, и казалось, будто вся природа слушает нас. Внутри все гудело от тревоги и недосказанности.
Я не знала, что ждет впереди.
Глава 27
Отель встретил нас вечерним уютом огня в камине, ароматом наваристого бульона и выпечки.
Только когда пересекла порог своей комнаты, поняла, какая я уставшая. А еще жуть как хотелось есть. Заур сказал, что даже слушать не будет, чтобы я осталась без ужина. Потому договорились принять душ, переодеться и встретиться в лобби.
Когда шла купаться, несколько раз проверила внутреннюю защелку в номер. Больше никогда вот так не лоханусь, оставив дверь без дополнительной защиты.
Снова натянула черное платье в пол и платок поверх хвостика.
Посмотрела на часы, пошла вниз.
Лифта не было долго. Когда открылся, я немного запнулась. Там стоял Рашид.
Увидев меня, приветливо улыбнулся.
- Как все сегодня прошло? — спросил он, нагло меня рассматривая, стоило нам остаться в одном пространстве.
- Все хорошо. Устали, — ответила не глядя.
Атмосфера была напряженная.
Каждая минута в закрытом пространстве с ним тянулась, как нуга…
Нервно сглотнула, не переставая ощущать на себе его острый взгляд…
Когда лифт вдруг резко дернулся, вскинула глаза. Рашид нажал на стоп. Нарочно.
Паника
