Развод. Лишняя в любви. Второй не стану - Марика Мур

Он скривился, явно нервничая.

— Тогда у меня будут большие неприятности. Очень большие.

Я шагнула ближе и заглянула ему в глаза.

— А ты понимаешь, что у меня неприятности ещё больше? Что я туда не вернусь ни за что?

Он сжал челюсти, молчал. Я видела, как руки его чуть дрожат — не от страха передо мной, конечно, а от давления, которое на него оказывали.

— Послушай, — я старалась говорить мягче. — Ты ведь человек, у тебя есть семья, я уверена. Ты же понимаешь, что я — не вещь. Я не обязана возвращаться туда, или к тому, с кем рядом меня унижали и били.

Он отвёл взгляд.

— Это не моя война, ханым. Моё дело простое: отвезти и передать. За это мне платят. Если я не выполню приказ… — он замолчал и провёл рукой по шее. — Ну, сами понимаете.

Мурашки побежали по коже.

— Значит, ты готов сделать вид, что не слышишь, что я тебе говорю? Что меня могут убить там?

Он впервые посмотрел прямо на меня. В глазах мелькнула тень сомнения, но он быстро спрятал её.

— Я не могу иначе.

— Можешь, — твёрдо сказала я. — Просто не хочешь.

Мы стояли так несколько секунд, глядя друг другу в глаза. Я поняла: пробить его словами почти невозможно. Он цеплялся за свою работу, за страх, за правила. Но в глубине всё же теплилось что-то человеческое — я это видела.

Я развернулась к дому и бросила через плечо:

— Хорошо. Тогда скажи тем, кто тебя послал, что я не поеду. Я не пленница.

И, не дожидаясь ответа, вошла обратно в дом, чувствуя, как дрожат колени.

Села у окна, будто случайно отодвинув штору. На самом деле внутри всё клокотало, и я ждала, что будет дальше.

Водитель, оставшийся у ворот, достал телефон и, чуть прикрывшись от дома дверцей машины, набрал чей-то номер. Голос у него был приглушённый, но резкий.

Я слышала лишь обрывки: — …не соглашается… — …сказала, что не поедет… — …да, я пытался…

Я крепче сжала ткань занавески. Он докладывал обо мне. Значит, каждое моё слово, каждый шаг отзовётся там, у них.

В этот момент я заметила, как из боковой двери дома бесшумно вышел Серёжа. Его движения были почти военные: лёгкие, точные, без суеты. Он шёл так, будто тень, и остановился у калитки, не сразу подходя близко.

Я видела его профиль — настороженный, собранный.

Водитель вдруг обернулся и заметил его. Резко опустил трубку, спрятал в карман и выпрямился. По его лицу скользнула тень раздражения, будто его застали за чем-то.

Они несколько секунд смотрели друг на друга, словно прощупывая почву. Потом Серёжа сделал шаг ближе, и я видела, как его губы двигаются, но слов различить не могла.

Я только наблюдала за их телами: водитель нервно переминался, закурил снова. Серёжа стоял ровно, руки в карманах, говорил короткими фразами.

Разговор длился недолго. Водитель в конце махнул рукой, словно отмахиваясь: «Что с тобой говорить?» — и отвернулся. Серёжа, наоборот, чуть наклонил голову, как будто отметил что-то важное, и спокойно пошёл обратно к дому.

Я отпрянула от окна, сердце колотилось.

Они говорили обо мне.

Но о чём? Что успел вытянуть Серёжа из этого человека? Почему водитель так нервничал?

Когда Серёжа шёл обратно в дом, его лицо было спокойным, но в глазах — настороженность, будто он собрал какой-то пазл.

И я вдруг поняла: мне всё меньше и меньше нравится та сеть, в которую я попала.

Серёжа вернулся, словно и не было того странного разговора у ворот. Он прошёл в гостиную, жестом пригласил меня присесть. Я заметила, что он закрыл за собой дверь — это было похоже на военную привычку, не оставлять открытых проходов.

— Не переживай, — сказал он негромко, будто не хотел, чтобы стены слышали. — Я видел, как он звонил.

— Ты… слышал всё? — я сглотнула.

— Нет, — он слегка улыбнулся краем губ. — Но этого и не нужно. Достаточно того, что я теперь знаю, кому он будет отчитываться.

Я нахмурилась, не понимая.

Серёжа откинулся в кресло и заговорил так, будто обсуждает шахматную партию:

— Пока он отвлёкся на меня на эмоции, я прицепил к его машине маячок. Миниатюрный, автономный, сигнал ловит через спутник. Теперь всё просто: куда он поедет — я узнаю. К кому зайдёт — тоже. Дальше останется дело за малым: понять, что именно ему приказывают делать с тобой.

У меня внутри похолодело.

— То есть… ты думаешь, что это всё… от моего мужа?

— Я не думаю, — он посмотрел прямо в глаза. — Я знаю. Такие, как этот водитель, не действуют сами по себе. Он — лишь связующее звено. А за ним — цепочка.

Я не выдержала и спросила:

— И что теперь?

Серёжа поднялся, подошёл ближе и заговорил очень серьёзно:

— Теперь тебе нужно делать вид, что ничего не изменилось. Ты просто решила остаться тут.

Я почувствовала, как по коже пробежал холодок.

Но вместе с этим — страх: а если он ошибётся? Если водитель поймёт, что его прослушивают, или, хуже того, обнаружит маячок?

Серёжа, словно читая мои мысли, добавил:

— Спокойно. Он ничего не заметит. И даже если заметит — поздно будет. Я уже в системе, сигнал идёт.

Я закрыла лицо руками.

— Мне страшно.

Он положил ладонь на мой локоть — не как мужчина, а как человек, который держит другого, чтобы тот не сорвался.

— Страх — нормален. Но не забывай, Марьяна, у страха есть обратная сторона: неосторожность. А это нам только на руку.

* * *

Анаит

Я сидела в своём кресле у окна, пальцами перебирая чётки, и смотрела на Алию. Та бледная, как мел, лежала на диване, всё ещё жаловалась на боли. Мне её жалость к себе опостылела. Я всегда ненавидела слабость в женщинах, особенно в тех, кто рядом с моим племянником. Он как сын мне, и я стала ему семьей давно. Только мы и остались с ним.

— Ты должна понять одно, — сказала я, не повышая голоса, но каждое слово звучало, как удар. — Без ребёнка ты для Кемаля — пустое место.

Алия вскинула глаза, полные отчаяния.

— Но… тётя… врачи же… они сказали… у меня… у меня нет…

Я резко подняла ладонь, останавливая её.

— Не смей повторять это. Не смей признавать своё поражение даже самой себе. Женщина без ребёнка — это не женщина. А рядом с моим Кемалем пустышки быть не может.

Она задрожала, сжала пальцы в кулаки.

— Но что мне делать?..

Я наклонилась