Лишняя в его семье - Диана Рымарь
Это логично, конечно же.
Долго вкалывал как проклятый, забив на личную жизнь начисто, строил компанию по кусочкам. А тут…
Тоня.
Меня напрягает ее вчерашняя реакция на наш разговор о сексе. Вроде бы ничего такого ей не сказал, больше никаких грязных словечек не проскочило, специально следил за языком. Но она так зажалась во время интимной беседы, съежилась вся, покраснела до корней волос.
Ее реакция была бы понятна, если бы поцелуй ей не понравился. Но я зуб отдать готов за то, что понравился! Верхний клык, если понадобится. Великолепно помню, как она дрожала в моих руках, как прижималась, в конце тихонько застонала…
А как поцелуй понравился мне, даже описать не могу.
Всю ночь потом ворочался как ошпаренный, считал овец до тысячи, еле уговорил себя не идти в ее спальню за продолжением. Три раза чуть не сорвался.
Поэтому сегодня вечером ресторан, романтический ужин, свечи, музыка. Разговоры о чувствах, которые я терпеть не могу, но сегодня надо. И финал в моей спальне.
Аж сглатываю, представляя всю ту роскошь, которую Тоня мне сегодня предложит. Эти длинные ноги, тонкая талия, губы…
Стоп. Эдак я и до вечера не дотерплю.
Надо выбирать ресторан. Но то, что нравится мне, не факт, что понравится молодой девушке.
Я бы, конечно, дал это задание первому секретарю, она наверняка лучше справится. Но ведь Тоня сидит в приемной, увидит, поймет сразу. И накроется мой сюрприз медным тазом.
Поэтому вместо важных дел листаю сайт с топ-десяткой ресторанов города. Читаю отзывы, изучаю меню, выбираю между французской кухней и итальянской.
Хочу ее поразить.
Даже улыбаюсь сам себе — когда это я последний раз так волновался из-за женщины?
В такой момент уж никак не ожидаешь звонка от охранника, который должен тихо дежурить в своей каморке и не отсвечивать без крайней нужды.
Трубка противно трезвонит, отрывая от приятных мыслей.
— Акопыч, там это… — задыхается голос в трубке.
Ничего себе фамильярность!
Отвечаю строго, с холодком в голосе:
— Напомните мне, пожалуйста, когда это мы с вами пили на брудершафт, что вы меня Акопычем называете?
— Извините, — орет он в трубку так, что я отодвигаю телефон от уха. — Алмаз Акопович, там вашу Тоню, точнее Антонину, не знаю, как по батюшке…
Слышу это, и внутри все опускается.
Что за недоумок этот охранник? Неужели нельзя сразу нормально выдать информацию по существу? Нужно же соображать, когда уместна субординация, а когда нет.
— Что с Тоней? — нервно выкрикиваю я, сжимая трубку.
— Муж ее тащит по коридору, а кровища…
При слове «кровища» у меня внутри все опускается.
Кровь? Какая кровь? Что этот псих с ней сделал?!
Вскакиваю с места и тут же выбегаю из кабинета.
По коридору лечу как угорелый. Сердце колотится так, что в ушах шумит.
Натыкаюсь на охранника, хватаю его за плечо.
— Где она? Где Тоня?
— Он… Он ее на парковку попер… — мямлит тот, показывая дрожащей рукой в сторону лестницы.
— А ты что, стоял и смотрел? — взрываюсь я. — Почему не остановил этого дебила? За что зарплату получаешь?
— Я… я не знал… он же муж… — лепечет охранник, но я уже не слушаю.
Мчусь к выходу, перепрыгиваю через ступеньки, хватаясь за перила.
Выбегаю на улицу — и замираю. Там уже собралась небольшая толпа сотрудников, все шушукаются, показывают пальцами. А в центре этого балагана вижу знакомую фигуру, точнее две.
Дмитрий Рудковский заносит — именно заносит! — в свой китайский драндулет мою Тоню. И лицо у нее… господи, у нее все лицо в крови!
На секунду меня накрывает ступор.
Первая мысль — он ее избил. Избил, изуродовал, поднял руку на беременную женщину, и неизвестно, чем это аукнется для плода. А ведь нового ребенка я ей сделать не смогу — это драгоценное чадо, единственное.
У меня аж мушки перед глазами начинают плясать, а в груди разрастается такая злоба, что руки до хруста сжимаются в кулаки.
Я разорву этого урода!
Яростно бросаюсь к машине Рудковского, отпихиваю его в сторону так, что он едва на ногах удерживается.
Напуган, четко видно, и по делу — ведь сейчас отхватит у меня за все.
Рудковский жалко пытается оправдаться:
— Я это… я ее не бил, она сама… я не хотел…
Заглядываю в салон машины — и сердце останавливается. Там моя Тоня лежит на заднем сиденье, лицо бледное, как у покойника, губы приоткрыты, а по щекам размазана кровь. И будто бы не дышит совсем.
— Что ты с ней сделал, подонок? — рычу я, поворачиваясь к Рудковскому.
Вижу его сбитые костяшки, кровь на кулаках, и меня накрывает окончательно.
Рука сама несется ему в лицо.
Да с такой скоростью, что когда врезается в скулу, раздается громкий чавк.
Рудковский стонет, как побитая собака, но я на этом не останавливаюсь.
Наношу ему несколько резких и четких ударов в лицо — раз, два, три.
Теперь уже кровь хлещет из его носа.
Он пытается закрыться руками, но я не останавливаюсь. Пусть знает, каково причинять боль беззащитной женщине.
И плевать мне, что вокруг уже собралась целая толпа сотрудников, наблюдающих эту сцену.
— Алмаз Акопович, остановитесь! — кричит кто-то из толпы, но я не слышу.
Только когда Рудковский падает на асфальт и перестает сопротивляться, до меня доходит, что надо не избивать эту падаль, а Тоне помочь. Причем срочно!
Мгновенно забываю про урода и тянусь в машину. Беру Тоню на руки и спешу к своему джипу, приговаривая:
— Сейчас, моя хорошая, сейчас в больничку тебя отвезу…
* * *
Алмаз
Я не знаю, как пережил эти несколько часов.
Они были ужасны во всех смыслах.
Пока вез Тоню в больницу, она несколько раз приходила в себя, а потом снова будто проваливалась в забытье.
Впрочем, в стационаре ее быстро привели в чувства, потом накачали препаратами через капельницу и уложили спать.
Меня не пускали к ней все это время, и я сидел в приемной как на иголках.
Слава богу, выкидыша не случилось. Но Тоню оставили в боксе на сохранение.
Позже она подтвердила, что Рудковский ее не бил, по крайней мере намеренно. Но при атаке несчастного шкафа пихнул локтем в висок, и она упала.
Схлопотала легкое сотрясение, естественно, это отразилось на ее общем состоянии.
Беременная женщина дико перенервничала, да еще и получила локтем в висок…
А я не уберег!
Как дебил, рестораны выбирал, цветы присматривал, платья в подарок подбирал. Нужны они теперь ей в
