Лишняя в его семье - Диана Рымарь
Я не знаю почему, но именно в этот момент окончательно успокаиваюсь.
Может быть, дело в его голосе — таком искреннем, заботливом. Или в том, как он смотрит — без тени принуждения, только с пониманием.
Благодарно сжимаю его руку, чувствую, какая она сильная, надежная.
И млею, почувствовав его губы на своих пальцах.
Алмаз жарко дышит, целуя каждый палец по отдельности — сначала мизинец, потом безымянный, средний. Губы горячие, слегка влажные, прикосновения легкие, нежные. По моему телу мгновенно разливается непонятное томное ощущение.
Алмаз хрипло спрашивает, не отрывая губ от моей руки:
— Можно, пожалуйста, посмотрю…
Сдуру разрешаю:
— Можно.
Хотя понятия не имею, о чем он. В голове туман, от его поцелуев мысли путаются.
Но вскоре соображаю, что он имеет в виду мой живот.
Алмаз аккуратно стягивает с меня одеяло — движения медленные, осторожные, словно боится напугать.
Я одета в белую больничную ночнушку, которую мне выдали здесь: простой хлопок, ничего сексуального. Но даже через эту грубоватую ткань чувствую жар от его касания. Он кладет руку на мой живот поверх ткани, ведет вниз. От этого его движения аж дыхание сбивается.
— Только посмотрю, — продолжает Алмаз, глядя мне в глаза.
А потом вдруг ныряет рукой под ткань ночнушки, ведет по бедру вверх, задирает одежду. Пальцы скользят по коже живота, оставляя за собой огненные дорожки.
Замираю, позволяя ему это. Не могу ни пошевелиться, ни слова сказать.
Моя кожа покрывается мурашками, и он это чувствует, не может не чувствовать.
Через пару секунд он оголяет меня до самого пупка.
Живот пока плоский, там еще ничего не выпирает, но Алмаз смотрит на него неотрывно. Кладет руку на низ живота.
— Ты очень красивая, — хрипит он.
А потом вдруг тянется к моему телу и прикасается губами к месту чуть ниже пупка. Его дыхание щекочет кожу, губы горячие и влажные.
Только посмотрит он, как же.
На миг мне кажется, что Алмаз сейчас сунет руку мне в трусики. В животе что-то сжимается от этой мысли — то ли страх, то ли предвкушение.
Но он больше ничего не делает… Только продолжает целовать мою кожу, оставляя на ней обжигающие следы своих губ.
В этот момент я понимаю, что он ко мне сильно неравнодушен. Я ему нравлюсь, привлекаю. Понять бы только, чем.
Глава 21. Мозг операции
Дима
Сижу на кухне с очередной примочкой на физиономии. Третьей за этот вечер. Чертова ромашка плавает в миске с теплой водой, пахнет аптекой и детством одновременно.
По словам матери, эта припарка стопроцентно поможет убрать здоровенный фонарь, что расплылся под левым глазом после встречи с директорским кулаком. Акопович бил как профи, точно и жестко.
Подвожу печальные итоги. Разбитые костяшки саднят и ноют, лопнувшая до мяса губа пульсирует болью каждый раз, когда пытаюсь что-то съесть или выпить. Подбитый глаз так распух, что я им почти ничего не вижу.
А еще…
Я прошел через полное, тотальное размазывание по асфальту моего мужского достоинства. При свидетелях. На глазах у половины офиса.
Акопович даже не дал мне отвезти мою жену в больницу.
МОЮ ЖЕНУ!
Которая беременна моим ребенком.
Просто оттолкнул, как надоедливую муху, и сам понес Тоньку на руках к своей машине. А я так и остался стоять посреди двора, окровавленный и униженный, пока вокруг шептались коллеги.
Полный псих этот Акопович.
И денег у него куча, и связи, и власть. А я что?
Тоню, похоже, такое положение вещей вполне устраивает, потому что она не ответила ни на один звонок, ни на одно сообщение. Хотя я звонил с нового номера, который она еще не успела заблокировать.
Но бесит больше всего даже не вот это вот все, а тотальное чувство беспомощности, которое просто убивает изнутри. Ведь я ровным счетом ничего не могу сделать в данной ситуации. Совсем ничего. Как будто руки связали и рот заткнули.
Мать тем временем накрывает на стол. Звенят тарелки и вилки.
Она приговаривает с наигранной заботливостью:
— Ох, жалко мне тебя, Димочка, несчастный ты какой. Вижу, мучаешься, переживаешь. А ты поужинай нормально, сразу легче станет. Вот уточка по-пекински. — Она ставит передо мной большую белую коробку, от которой пахнет специями и соевым соусом. — А вот свинина в кисло-сладком соусе. А тут лапша с морепродуктами.
Даже из контейнеров ничего не достала, больше не пытается делать вид, что приготовила что-то сама.
— Кстати, ты получил аванс в этом месяце? — продолжает мать как ни в чем не бывало. — Мне бы немножко денежек на расходы по дому, а то малость поиздержалась на продукты. Да и Тонька, паразитка такая, ничего в холодильнике не оставила, только пустоту.
Морщусь от упоминания о Тоне. Каждый раз, когда мать называет ее паразиткой или еще как-нибудь гадко, внутри что-то болезненно сжимается.
— Нет денег, мам, — буркаю, даже не поднимая головы.
Примочка сползает с глаза, приходится поправлять.
Мать замирает с тарелкой в руках, во всей ее позе читается праведное негодование:
— А где же они? Ты же на прошлой неделе говорил, что получишь.
Нехотя, через силу выдавливаю:
— Тоне отдал.
Мать медленно ставит тарелку на стол, строит из себя оскорбленное достоинство, как будто я ей в лицо плюнул:
— Это что ж такое получается? Как это — Тоне отдал? Матери, значит, ничего, а этой пигалице все подавай? Я тебя тридцать лет растила, из декрета не выходила, карьеру испортила, а эта… — Она презрительно фыркает. — Из дома ушла и все равно все деньги из тебя выкачивает! Я считаю, что тебе нужно немедленно написать заявление в полицию за избиение и потребовать моральную компенсацию с ее любовника! Я тебе еще днем это сказала, и не понимаю, почему ты этого до сих пор не сделал!
А я бы, может, и сделал, только вот как это будет выглядеть? Ведь камеры в коридоре фирмы стопроцентно записали, как я затаскиваю Тоню в каморку — не добровольно же она туда за мной пошла. Потом вытаскиваю ее окровавленную и несу на руки к выходу. Любой мало-мальски ответственный полицейский сразу зацепится за это и приплюсует мне нападение на беременную женщину. И всем будет абсолютно плевать, что я зарядил жене локтем по голове случайно, в панике. Ведь это она в результате оказалась в больнице с сотрясением, а не я. Про это уже доложили
