Кавказская пленница. Строптивая сводная для горца - Иман Кальби
- Что ходишь тут, глаза мозолишь? — рявкнул Заур, внезапно появившийся в коридоре — и посмотрел как — то дико, — вон пошла в женскую половину, дура!
Там я нашла маленькую коморку, где и просидела часов до пяти, когда мама забрала меня с заплаканными глазами и сказала, что мы едем в город. Больше в село нас не брали.
Второй раз мы оказались там уже сейчас. На девятый день после похорон Рената Мальсаговича. Я не хотела ехать, но мать заставила. Она всегда заставляла меня оказывать честь семье, пусть я и была чужим ребенком от русской, которую «Ренат зачем — то притащил с собой из Москвы». Пусть мать и сама осталась чужачкой, совратившей чужого мужа.
А теперь Рената не стало. Еще десять дней назад он был у нас, ел мамин борщ, улыбался ей, заигрывал и принес полный дом подарков, а сейчас… он лежит в земле. И все, что осталось у нас — это открытое презрение его семьи, настоящей семьи, а не такой, какой были мы.
Но ужас был в том, что к презрению теперь добавилась и ненависть…
Иначе как можно объяснить то, что они сделали с нами, не успело остыть тело Рената Мальсаговича?
Мы проснулись в пять утра от дикого, истошного стука в дверь. Я сначала решила, что в доме пожар, а потом оказалось, что это кредиторы…
Спустя десять минут мама сидела, схватившись за голову, перед рассыпанными веером на столе бумажками с какими — то баснословными счетами за электричество, газ, свет, ипотеку за жилье, которое, мы считали, в собственности у Гаирбекова…
Нам дали неделю, чтобы съехать и погасить долг…
Иначе — долговая яма для мамы. Другими словами — тюрьма…
Тюрьма! Господи! Для моей мамы, которая за всю жизнь мухи не обидела!
Когда кредиторы ушли, мама завыла.
И это уже была не просто женская тоска по ушедшему мужчине.
Она плакала, потому что платить было нечем. Даже если бы мы продали все украшения и подарки Гаирбекова, для погашения долга денег бы не хватило.
Но самым чудовищным было то, что мы обе понимали — Ренат не мог так поступить. То, что сейчас происходило — это целенаправленные действия, направленные на то, чтобы уничтожить нас… Уничтожить или прогнуть…
И вот, мы здесь, в селе… Получаем еще одну порцию унижения. То ли вымаливать прощение? То ли… на что — то надеяться… Не знаю, на что рассчитывала моя мама…
В комнату резко постучались.
Я вздрогнула, поправляя то и дело сползающий с моих непослушных белых волос черный платок. Мама снова всхлипнула, словно бы внешний раздражитель опять включил у нее краник со слезами.
- Наталья! Выходи! С тобой хотят поговорить!
Я вздрогнула.
Меня зачем — то зовут. Не маму…
Мама резко подалась к двери, которая тут же открылась и на пороге показалась отстраненная седовласая женщина в черном с бесстрастными глазами.
- А я? Я могу пообщаться с матерью Рената? Мне нужно… Она ведь знает, как он любил меня…
- Нет, ты сидишь здесь, пока тебя не выкинули на улицу. Идет Наталья. За мной…
Мы переглянулись с мамой.
Она кивнула — а от ее кивка у меня душа ушлла в пятки.
Мы обе знали, куда мне предстоит идти…
И она всеми фибрами давала мне понять, что другого пути нет…
Заур…
Он ждал меня…
И теперь как наследник и новый глава рода он тут все решал…
— Наступит день, Наташа, и я приду за тобой… — шепчет хрипло и низко, — И никто тебе не поможет. Ни мой отец, зачем — то решивший тебя опекать, ни твоя бесстыжая мать, залезшая ему в штаны. Запомни этот разговор, сводная сестричка… За грехи придется платить…
И вот, этот день наступил…
Глава 2
- Здравствуй, Наташа, — его голос, глубокий и низкий, погружает меня в ментальный полумрак, вторящий полумраку физическому. Мы в кабинете его отца — основательном, пахнущим дорогим деревом, кожей и сандалом. Шторы плотно занавешены. Лишь приглушенный свет настольной лампы отбрасывает бледный луч на стену. Но и он дает возможность мне разглядеть его глаза.
Это глаза человека, который победил и уже имеет безраздельную власть. Интересно, Заур думал, что его «обещания» можно будет исполнить так быстро? Думал ли, что я так скоро буду стоять перед ним — совершенно подавленная, доведенная до отчаяния. И все бы ничего — я бы справилась, вот честно. Я никогда не держалась ни за что, кроме учебы. Мне не нужны были ни тряпки, ни лишние квадратные метры, ни дорогой уход, которые можно было себе позволить благодаря опеке Гаирбекова, но мама…
Перед глазами стояло ее совершенно потерянное лицо, ее сломленный дух, дикая паника… Она боялась нищеты. До колик, до дрожи, до нервного помешательства…
- Как дела? — спрашивает он, откинувшись на кресле. Внимательно смотрит, очерчивает контуры платка, по краю которого все равно видны мои белые волосы, обрамляющие лицо.
Словно бы ему и правда было интересно, как мои дела или он был бы участливым.
- Скорблю…
- Не юродствуй!
- Не юродствую, Заур! Твой отец был хорошим человеком и он многое мне дал. Мне жаль, что его больше нет и я соболезную твоей утрате. Именно поэтому мы здесь. И мама, и я.
Он подается вперед. Его губы плотно сжаты, внутри вибрирует ярость.
- Ты здесь не потому, что решила горячо мне пособолезновать, Наталья! Хватит лжи, стерва! Ты здесь, потому что тебя твоя матушка заставила, понимая, что вы теперь по миру пойдете, если семья не поможет…
Он резко встает и вплотную подходит ко мне.
А я пячусь назад на инстинктах. Упираюсь в стену.
Перед глазами дежа вю.
Сколько раз мы оказывались уже в этих позах и в этих ролях с ним?
Каждый раз, стоило нам остаться наедине с Зауром, что я всеми силами пыталась избежать, но что неизбежно происходило, он… Он…
Как сейчас помню. День рождения. Мне исполнилось девятнадцать. Ренат Мальсагович захотел поздравить и даже сымитировать праздник. Я, мама и он поехали в загородный ресторан, где выращивают речную рыбу. Все было реально замечательно — тепло, душевно, искренне. Я пищала от восторга, ведь он подарил мне новенький ноутбук, так нужный для учебы. А потом
