Кавказский папа по(не)воле, или Двойняшки для Марьяшки - Лена Харт

Дверь захлопывается с сухим щелчком. Патимат удовлетворённо кивает и снова поворачивается к Мураду.

— Так. Сколько им лет? Как зовут? Где их вещи? Ты хоть в школу их записал? Или думал, они сами пойдут и запишутся?

Мурад открывает рот, но не произносит ни звука. Он беспомощно смотрит на меня.

О нет. Только не это.

Патимат медленно разворачивается в мою сторону. Я всё ещё стою у стены в дурацком халате, с полотенцем на голове, словно памятник собственной нелепости.

— А ты, дочка, — её тон теплеет, но взгляд остаётся изучающим. — Значит, это из-за тебя он не спал?

— Я... я здесь работаю, — пищу, чувствуя, как уши заливает краска. — Помощница. И временная няня. У нас контракт.

— Вижу, как ты работаешь, — хмыкает она, ив её голосе нет осуждения, скорее простое утверждение факта. — Не бросила его одного с этим хаосом. Молодец.

Она подходит ближе, бесцеремонно берёт меня за подбородок, поворачивает лицо то влево, то вправо.

— Хороша, — выносит она вердикт. — Глаза умные. Губы полные. Бёдра широкие. Это хорошо, для родов хорошо.

Все мысли вылетают из головы. В лёгких вдруг заканчивается весь кислород.

Для родов? КАКИХ родов?

— Мама, — доносится до меня сдавленный голос Мурада.

— Молчи, сынок, — отмахивается Патимат, не отрывая от меня взгляда. — Взрослые разговаривают.

Взрослые?

— Пойдём на кухню, — командует она, беря меня под локоть железной хваткой. — Накормишь меня. Тебе тоже поесть надо. Силы нужны. С таким мужчиной и двумя детьми... Ох, силы нужны.

Она ведёт меня через гостиную, и я спиной ощущаю взгляд Мурада. Обернувшись, замечаю на его лице причудливую смесь из паники, облегчения и чего-то похожего на признательность.

На кухне воцаряется её царство. Клетчатые сумки раскрываются, словно сундуки с сокровищами, и на идеально чистую столешницу выгружаются горы еды. Осетинские пироги, один за другим, домашний сыр в марле, вяленое мясо, банки с солениями, завёрнутый в фольгу хачапури. Кухня, пять минут назад сиявшая бездушным минимализмом, наполняется ароматами дома, специй и уюта.

— Ешь, — передо мной на тарелке возникает огромный кусок пирога с картошкой и сыром. Сыр тянется, как обещание вечного блаженства.

— Я только позавтракала...

— Позавтракала она, — фыркает Патимат. — Ешь.

Откусываю кусок пирога, и волна блаженства накрывает меня с головой. Словно Персефона, вкусившая зёрна граната в царстве Аида, я ощущаю, как каждый кусочек всё крепче привязывает меня к этому месту. Хрустящее снаружи и нежное внутри тесто, начинка, которая буквально тает на языке, а мягкий сыр, словно бархат, обволакивает мои вкусовые рецепторы.

— Так ты, значит, помощница? — спрашивает, наливая в стакан айран. — И няня?

— Временно, — выпаливаю с набитым ртом. — Я помогаю с детьми, пока не найдётся постоянная няня.

Мурад заходит на кухню, кивая с таким видом, словно это всё объясняет.

— Какой контракт, сынок? — Патимат смотрит на него, как на неразумное дитя. — Она тебе детей помогает растить, а ты ей про контракты! Где душа твоя, Мурад? В бумагах осталась?

— Мама, это деловые отношения...

— Деловые, — передразнивает она. — Ты знаешь, деловое, это когда бумаги подписывают. А когда человек ночью к детям встаёт, это уже не деловое. Это сердце.

Вскидываю на Мурада полный отчаяния взгляд. Он виновато смотрит в сторону.

В этот момент на кухню заходят дети, привлечённые запахом. При виде пирогов их глаза загораются.

— Бабушка? — робко спрашивает Амина.

Патимат замирает. Её лицо преображается. Суровость тает, как лёд под весенним солнцем. Она опускается на корточки, раскрывая объятия.

— Внученька моя золотая!

Амина бросается к ней. Патимат подхватывает её на руки, целует в обе щеки, в лоб, в макушку. В её глазах блестят слёзы.

— А это кто, мой джигит? — она протягивает руку Артуру.

Мальчик подходит осторожно, но берёт протянутый кусок пирога.

— Спасибо. Очень вкусно, — серьёзно говорит он.

— Моя кровь! — с гордостью заявляет Патимат. — Вежливый, как настоящий горец.

Она усаживает детей за стол, наваливает им полные тарелки. Артур и Амина едят, не отрываясь. Становится ясно, они голодны не только физически. Им нужна эта бабушка, эта безусловная любовь, это тепло.

— Дети, а кто эта тётя? — спрашивает Патимат, кивая в мою сторону. Кажется, сейчас меня окончательно добьют.

Артур и Амина переглядываются. Амина вытирает жирные губы тыльной стороной ладони.

— Это не тётя, — авторитетно заявляет она. — Это наша Марьям.

Два слова. «Наша. Марьям.»

Лицо Патимат озаряет такая счастливая улыбка, будто она только что выиграла в лотерею миллиард. Все её сомнения, если они и были, испаряются. Она нашла идеальное решение для своего непутёвого сына.

Встаёт, подходит ко мне и крепко обнимает. Её запах окутывает меня: специи, чистое бельё и ещё что-то неуловимое, что мой внутренний словарь определяет как «дом».

— Ну вот и славно, — говорит она, хлопая меня по спине с такой силой, что я чуть не давлюсь пирогом. — Раз дети тебя выбрали, значит, так тому и быть. Добро пожаловать в семью, дочка.

Я застываю в её стальных объятиях. Мой взгляд встречается со взглядом Мурада поверх её плеча. В его расширенных зрачках плещется чистый ужас, смешанный со смятением. В ответ на это неуместная искорка тепла вспыхивает где-то у меня в груди. Он беспомощно разводит руками, и в этом жесте сквозит полная капитуляция.

Ну, держись, Хаджиев...

Глава 11

МАРЬЯМ

— Мама, — Мурад, из которого словно вынули стальной стержень, ссутуливается под тяжестью материнского взгляда. — Ты её задушишь.

Патимат Хаджиева медленно ослабляет свои тёплые, крепкие объятия, но её уверенная рука, остаётся лежать на моём плече, словно незримая печать, которая громко заявляет всему миру: я теперь часть клана Хаджиевых, и пути назад нет.

— Чего стоишь, как неродная, дочка? — она оглядывает меня с ног до головы, и в её взгляде читается нечто среднее между оценкой племенной кобылы и искренней материнской заботой. — Иди, переоденься. Негоже в халате перед мужчиной расхаживать. Хоть он и твой. Почти.

Последние два слова она произносит с таким хитрым, всезнающим прищуром, что у меня внутри всё холодеет.

Мой? Почти?

Этот мужчина — мой личный апокалипсис, мой босс, мой источник стабильной зарплаты и постоянных мигреней. Всё, что угодно, но не «мой».

Пулей вылетаю из кухни под пристальными взглядами: Патимат смотрит внимательно и оценивающе, Мурад — ошарашенно, будто его только что ударили по голове, а двое детей, перемазанные сыром, сияют от счастья. Влетев в свою временную комнату, я захлопываю дверь и, привалившись к ней спиной, пытаюсь отдышаться.

Мир вокруг пикселизируется. Перед глазами