Развод. Лишняя в любви. Второй не стану - Марика Мур

Я не выдержала и повернулась к нему. В темноте его лицо было совсем близко, и в глазах горела не только жёсткость, но и что-то иное — жгучее, уязвимое. И именно это было страшнее всего для меня сейчас. Сейчас мне нельзя сомневаться.

* * *

Я стоял перед ней и впервые чувствовал, как почва уходит из-под ног. Все обвинения, все интриги, вся эта бесконечная вражда женщин в моём доме — всё это будто растворилось. Осталось только одно: если то, что я вижу в её глазах, правда… если она носит моего ребёнка…

Грудь сдавило так, что стало трудно дышать. Я привык решать судьбы чужих семей, привык ломать чужую волю, привык, что люди склоняются. Но сейчас я сам впервые ощутил хрупкость, которая сильнее любой войны.

Я смотрел на неё и понимал — если она беременна, её не оставят в покое. Анаит не позволит, чтобы у Марьяны появился ребёнок. Алие тем более нужен был её собственный первенец, как доказательство того, что она не просто пустая оболочка рядом со мной. Они разорвут её на куски. Они не допустят, чтобы именно Марьяна дала мне наследника.

И это осознание обожгло сильнее, чем все удары, которые мне приходилось принимать в жизни.

Я всегда думал, что не хочу детей сейчас, что ещё слишком много нужно успеть. Я думал, что брак с Марьяной — это больше жажда, страсть, упрямство, чем судьба. Я думал, что моя жизнь никогда не будет зависеть от женщины. Но вдруг я понял: если в ней живёт часть меня, я готов рвать когтями любого, кто посмеет даже косо посмотреть на неё.

— Скажи… — мой голос дрогнул, и я ненавидел себя за это. — Скажи, что я прав. Только раз. Одним словом.

Она опустила глаза, молчала. И я видел, что молчание — тоже ответ.

Я впервые испугался. Страх был не за себя. Я мог пережить всё: войну, предательство, даже тюрьму. Но мысль о том, что её могут сломать, заставила холодный пот выступить на спине.

Я медленно выдохнул и наклонился ближе.

— Если это правда, — сказал я глухо, почти шёпотом, — они не должны узнать. Слышишь, Марьяна. Иначе нам обоим не дадут жить.

Я говорил «нам обоим», и сам удивился, как естественно это прозвучало.

* * *

Утро было тихим, но этот обманчивый покой только раздражал. В доме всегда витал какой-то липкий, гнетущий воздух, словно стены впитывали все сказанные в них злые слова и шёпоты заговоров. Я сидела за длинным столом, где подавали завтрак — всё щедро, богато, как и положено в доме Кемаля, но мне с каждым днём еда становилась отвратительна.

Я взяла ложку, попробовала чай. Горечь застряла на языке. Кусочек хлеба показался безвкусным и сухим, как песок. В горле встал ком. И вдруг резкая волна тошноты подкатила к горлу так стремительно, что я едва не выронила чашку.

Я зажмурилась, стараясь выровнять дыхание.

Спокойно. Это просто нервы. Стресс. Я слишком много думаю. Это не то, что я боюсь даже сама себе думать. Это не может быть.

Но внутри всё сжималось в тугой узел.

Именно в этот момент в комнату вошла Анаит. Не служанка, не Алия, не кто-то случайный, а она — тётя, хозяйка интриг и ядовитых слов. Она двигалась медленно, величественно, как будто сама её походка была вызовом: здесь всё под моим взглядом.

Её глаза сразу упали на меня. Она не спешила говорить, просто смотрела. Смотрела так, будто уже всё поняла.

— Что это с тобой? — её голос прозвучал нарочито мягко, но в нём была скрытая игла. — Чай слишком горький? Или… твое тело что-то не принимает?

Я подняла взгляд и встретила её пристальный прищур.

— Вам показалось, — ответила я холодно, стараясь, чтобы руки не дрожали. — Следите за своей любимицей, тётушка. У вас ведь есть Алия, та самая, ради которой вы готовы лгать и плести свои сети.

Я произнесла её имя так, будто оно было ядом, и тут же увидела, как уголки губ Анаит чуть дёрнулись.

— О, не волнуйся, — она присела напротив, будто хозяйка, проверяющая свою жертву. — За Алией я слежу. Но и за тобой тоже. Ты думаешь, можно так просто сидеть под моей крышей и таить что-то от нас? Нет, девочка. Я чувствую всё, я вижу каждое твоё движение.

Я опустила ложку на блюдце с громким звоном.

— Вы слишком много видите, Анаит, — сказала я, сжав зубы. — Может, вам стоит закрыть глаза и наконец спокойно уйти из моей жизни? Вы ведь сами твердите, что я неугодна. Так помогите мне уйти! Вы же только этого и хотите.

Она резко откинулась на спинку кресла, и в её взгляде мелькнул огонь.

— Уйти? — повторила она. — Ты думаешь, я враг сама себе? Ты же меня к Аллаху отправишь, девка. Мой племянник ослеп от тебя, от твоих русских глаз, от твоего упрямства. Ты свела его с пути, и теперь всё рушится. Ты сведёшь этим меня в могилу, стерва мелкая.

Я медленно вдохнула и, чувствуя, как злость прожигает внутри, наклонилась ближе.

— Если я вам так ненавистна, Анаит, то кто вам мешает? Не удерживайте. Я не держусь за ваш дом. Но знайте одно: я не позволю вам растоптать меня. Ни вас, ни ваших подопечных лгуний, ни ваших слухов я не боюсь.

Её глаза сверкнули, она резко подалась вперёд.

— Ты думаешь, что у тебя есть сила? У тебя нет ничего, кроме милости моего племянника. Ты всего лишь его игрушка, которую он устанет держать. И если вдруг... — она замолчала, и её взгляд скользнул к моей чашке, к моим дрожащим пальцам, к моему лицу. — Если вдруг ты посмела дать ему наследника, не думай, что это сделает тебя сильнее. Это сделает тебя мишенью.

Моё сердце ударилось о рёбра так сильно, что я едва не вскрикнула. Она сказала это именно так, как я сама боялась подумать вслух.

— Тогда берегите свою Алию, — прошипела я. — Может, её ребёнок и спасёт ваш род, если он вообще его ребёнок. А я не ваша пешка. Не ваша и не её.

Мы смотрели друг другу в глаза. Две женщины, такие разные, но связанные одним мужчиной и его кровью.

И в эту секунду я поняла: она никогда не успокоится. Её ненависть не знала предела, и единственным моим оружием оставалась решимость.

Я всё ещё держала взгляд Анаит, когда вдруг дверь распахнулась — и в вошёл Кемаль. Его шаги были уверенными, тяжёлыми, и воздух сразу будто