Развод. Лишняя в любви. Второй не стану - Марика Мур
* * *
Я собирала вещи машинально. Каждая складка на платьях, каждая застёжка чемодана казалась для меня последним барьером между прошлым и будущим. Отдых… Кемаль назвал это «отдыхом». Для меня же это выглядело, как ещё одна клетка, только с видом на море.
Я стояла у зеркала, пытаясь хоть немного привести себя в порядок, когда дверь в мою комнату распахнулась так резко, что ударилась о стену.
— Ты! — раздался визгливый голос.
Алия.
Я даже не успела обернуться, как её пальцы впились в мои волосы. Она дёрнула так сильно, что у меня перед глазами тут же потемнело.
— Грязная! — кричала она, захлёбываясь истерикой. — Ты воруешь у меня мужа! Ты думаешь, если прикинешься тихой жертвой, он будет с тобой? Нет! Никогда!
Я вскрикнула от боли и схватила её за руку, пытаясь вырваться.
— Отпусти! — выдохнула я, но Алия только ещё сильнее дёрнула.
Её лицо было искажено ненавистью. Глаза горели дикой яростью.
— Ты думаешь, я позволю тебе отнять у меня всё? — почти рычала она. — Я носительница его ребёнка! Я — его жена! А ты… ты никто, грязная стерва!
Её ногти скользнули по моей шее, оставляя горячие царапины. Я почувствовала, как кожа рвётся под её руками.
— Ты не получишь его! Слышишь? — визжала Алия. — Я уничтожу тебя! Если нужно — убью!
Её рука метнулась вниз, удар пришёлся в живот. Я согнулась, от боли по телу прошла острая волна. Мир вокруг замер, я на секунду даже не могла вдохнуть.
— Что ты делаешь… — прохрипела я, с трудом выпрямляясь.
Я попыталась толкнуть её прочь, но Алия словно обезумела. Она снова замахнулась, целясь то ли ударить, то ли снова вцепиться. Я отшатнулась, но не успела. Она со всей силы толкнула меня в грудь.
Мир перевернулся. Я упала назад, ударившись головой о край тумбы. Раздался глухой удар, и сразу же по виску горячей струёй потекла кровь.
Я сдавленно вскрикнула, руки инстинктивно потянулись к голове. Под пальцами — влажное, липкое, тёплое.
— Теперь ты всё поняла? — крикнула Алия, нависая надо мной. Её лицо было бледным, с безумным огнём в глазах. — Ты исчезнешь, Марьяна! Иначе исчезну я, и тогда он никогда меня не простит.
Я пыталась подняться, но тело уже не слушалось. Комната поплыла перед глазами, потолок дрожал. Голос её становился глухим, отдалённым.
Последнее, что я почувствовала, — как холодный пол под щекой становится липким от моей крови.
И тьма.
Темнота сжимала меня, будто чёрная вода. Но вдруг она начала таять, и я оказалась в другом месте. Не в этих каменных стенах, где каждый угол дышал ненавистью, а в доме, большом и светлом, таком… русском.
Широкие окна в сад, за которыми зелень колыхалась под ветром. Всё было так родное, роднее, чем всё, что я видела за последние месяцы. Запах яблок, хлеба, что кто-то только что достал из духовки. Тёплый воздух, не удушающий, а настоящий, домашний.
И вдруг я услышала голос.
— Мам! — звонкий, живой, настоящий.
Я резко повернула голову. Ко мне бежал мальчик лет пяти — волосы тёмные, как смоль, глаза ясные, в них огонёк радости и какая-то невероятная свобода. Он споткнулся, но поднялся и побежал дальше, раскинув руки.
— Мам, мы сделали! Мы с папой сделали, мам! Он полетел!
Я опешила, но протянула руки, и он вбежал в мои объятия. Его дыхание сбивчивое, горячее, он пах чем-то сладким, как карамель и солнце.
— Что, солнышко? — мой голос дрожал, но я улыбалась.
Мальчик схватил меня за руку и потянул к окну.
— Пойдём! Пойдём быстрее!
И я подошла. За окном был двор. И там — Кемаль.
Он стоял, подняв руки к небу, и держал бечёвку. Ветер тянул её вверх, и высоко-высоко в небе парил разноцветный воздушный змей. Настоящий, огромный, переливающийся на солнце. Кемаль засмеялся и крикнул мальчику:
— Видишь, сын? Он держится! Мы смогли!
И я впервые за долгое время увидела его улыбающимся — так, как он когда-то улыбался только мне. Настоящим. Чистым.
Я улыбнулась сама, глядя на них. На это невозможное чудо. Слёзы защипали глаза, и я не знала — от счастья ли, или от боли, что это, возможно, лишь иллюзия.
Но вдруг что-то кольнуло внутри.
Я опустила взгляд вниз — и замерла.
По моим ногам струилась кровь. Красная, густая, как будто кто-то открыл невидимую рану. Мой живот был большим — я была беременна. Настоящая, живая жизнь внутри меня — но она уходила.
— Нет… — прошептала я, хватаясь за живот. — Нет, нет, только не это…
Мальчик поднял голову и замер, увидев. Его глаза наполнились слезами.
— Мам?..
Он метнулся к двери, выбежал во двор и закричал:
— Папа! Папа, маме кажется плохо!
Кемаль обернулся. Его лицо в одну секунду исказилось — улыбка исчезла, он побледнел. Бросил бечёвку, и змей рухнул вниз, повиснув на ветках дерева.
— Марьяна! — закричал он, бросившись ко мне.
Я стояла, держась за живот, чувствуя, как с каждой каплей во мне уходит не только жизнь ребёнка, но и надежда, что всё это когда-либо может быть реальностью.
И в тот миг всё потемнело снова. Словно меня вырвали из этой картины, как фотографию из альбома — и разорвали пополам.
* * *
Я открыла глаза рывком — будто вынырнула из холодной воды. В груди всё жгло, а низ живота будто перетянули железным обручем. Боль обрушилась на меня сразу, резкая, жгучая. Я закусила губу, чтобы не закричать, но слёзы всё равно хлынули сами, солёные, горячие, жгущие глаза.
— Тише, — услышала я рядом знакомый низкий голос.
Кемаль.
Он сидел у кровати, наклонившись ко мне так близко, что я могла уловить его запах — дорогой парфюм, смешанный с чем-то горьким, резким, чужим. Его руки были холодные, когда он осторожно коснулся моего лица.
— Ты… — его голос был сдержанным, но в нём дрожала злость. — Что ты сделала с собой, Марьяна?
Я сглотнула, силясь подняться, но тело не слушалось.
— Я… — слова путались, горло горело. — Это не я.
Доктор стоял чуть поодаль. Старый, с седой бородкой и усталыми глазами, в которых не было ни участия, ни жалости. Только сухая медицинская отстранённость. Он шептал что-то Кемалю, но у меня в ушах стоял гул, и я не различала слов.
— Она могла потерять ребёнка, — наконец обронил врач вслух, холодно, будто говорил о чужой кошке. — Но сейчас сердцебиение слышно. Очень слабое, но есть.
Моё сердце сжалось так, что я вскрикнула.
