Развод. Лишняя в любви. Второй не стану - Марика Мур
Но есть другая сторона: я не могу бросить Мариану в поле битвы, где она одна. Даже если она готова уйти, даже если она планирует побег, я не желаю, чтобы этот план завершился её смертью или её сдачей в руки тех, кто будет радоваться её падению.
Я — не святой. Я многое сделал из долга и из воли. Но теперь в моём сердце есть что-то, чего я от себя не ожидал — жалость, страх потерять, любящая вспышка, которую я не могу назвать иначе, как привязанность.
Я решаю действовать двояко: внешне — выслушать, молча, тихо, дать понять, что с презумпцией виновности разобраться — моя обязанность. Но внутренне — начать тихое расследование. Я спрошу у людей, что они видели. Я проверю этот браслет: откуда он, какие на нём знаки, откуда он мог попасть под подушку. Я проверю, куда Алия ходила в последние дни — кто её видел, с кем она была на связи. Я проверю служанку, которая приходила к Марьяне с «предложением» — почему она это сделала, кто её попросил?
Всё это — ниточки, которые ведут к тому, кто плёл сеть.
Я понимаю, что мои слова и действия будут читаться как слабость либо как хитрость. Я знаю, что Анаит при первом шорохе станет более агрессивной — она это быстро умеет. Она будет убеждена, что делит меня между семьёй и её амбициями. Ей выгодно, чтобы я был в движении: чтобы я вмешивался и показывал, что дом — её. Но я не позволю ей уничтожить всё, что мне дорого. Она мне как мать, но и свое место не должна забывать.
Я вспоминаю лицо Марианы: не слёзы, не мольбу, а твердость. Я вижу в ней не только вызов, но и ту простую, человеческую силу: любовь — даже если она скрыта. И это меня пугает: я боюсь, что когда придёт момент, я не выдержу выбора между долгом и сердцем. Я боюсь, что сделаю шаг, который разрушит обе стороны. И поэтому рассудительность — моя броня. Я должен стать не только мужем, но и судьёй — судьёй, который знает цену слова и цену молчания.
План. Я мысленно черчу в голове план, пункт за пунктом.
Первое: проверить факт беременности — аккуратно, чтобы не разжечь подозрения. Позвоню врачу, которому доверяю, у которого нет связей с тётей. Пусть пригласят Алию «для обычного осмотра из заботы». Это даст мне время, даст отрезок, в течение которого большинство ходов будут невозможны.
Второе: разговор с теми, кто видел служанку. Кто оставил браслет у подушки? Подсказка для самого себя: такие вещи не появляются из воздуха. Кто имел доступ к спальне Марьяны ночью? Попросить охрану — нет; охрана может быть участником либо инструментом. Попросить доверенное лицо — того, кто не связан с Анаит. Здесь мягкость бессильна, нужна наглость.
Третье: разговор с отцом Алии, если он влиятелен и силён — аккуратный, холодный. Мне надо понять, на чьей он стороне. Возможно, он уже утёр руки и кажется, что ситуация ему выгодна, но возможно — у него собственные страхи. Его позиция многое прояснит.
Четвёртое: держать Мариану рядом, но не запирать — чисто для видимости и ради моего спокойствия. Пока она рядом, я могу проверить её реакцию, могу видеть, как она ведёт себя в стрессах. Но это также даёт ей свободу — не выходить, не бежать когда угодно. Парадоксально, но в этом и сила: близость даёт контроль и возможность действовать быстрее, чем сто шагов переговоров.
Наконец — подготовиться к худшему сценарию. Анаит способна на чёртову, мерзкую игру: давить на здоровье, на врачей, на традиции. Если она попробует отобрать ребёнка или заставить прервать беременность — у меня должны быть юридические и финансовые контрмеры. Мне нужны свидетели, документы, доказательства. В этом доме власть значит больше, чем правда, но я готов превратить власть в оружие обратно.
Я понимаю также, что человеческие сердца не подчиняются планам. Я понимаю, что Мариана может уйти по-своему сценарию, что она может предать меня, если её гордость решит таким образом отомстить. Меня это не радует. Боль готова сжечь меня, если я узнаю, что она ушла и я не успел. И тогда у меня не останется ни власти, ни дома, ни тех тонких нитей, что связывают меня с реальностью.
Тем не менее, пока ночь холодна и тишина тянется, я принимаю решение: двигаться медленно, собирая правду, не предавая себя в порыве. И в тот же миг, в тот же долгий миг, я понимаю: я не могу ждать, пока другие разорвут мою жизнь. Я должен действовать — иначе окажусь тем, кто наблюдает, как его подлинное горе превращается в пир для чужих рук.
* * *
Кемаль
Я вызвал врача ночью, так, чтобы ни Алия, ни Анаит не узнали заранее. Старый доктор, который служил ещё моему отцу, вошёл тихо, будто воровал собственную тень.
— Посмотри её, — сказал я холодно, не объясняя лишнего. — Быстро и точно. Мне нужно знать конкретно так ли все что она говорит или же нет.
Он знал, кого я имею в виду. Алию привели, жеманную, надушенную, с лицом жертвы. Она театрально приложила ладонь к животу и, бросив на меня быстрый взгляд, почти сладко прошептала:
— Ты всё ещё сомневаешься во мне, Кемаль? Разве ребёнок не доказательство нашей связи?
Я молчал. Врач тихо кивнул и повёл её в сторону комнаты, чтобы провести осмотр. Я остался ждать. В груди пульсировало раздражение — не к Алие даже, а к себе самому: за то, что позволил ей и её отцу втянуть меня в этот брак. Один-единственный раз. Один! И теперь она носит на руках свою «беременность» как знамя, а я вынужден слушать шёпот на ухо Анаит.
Доктор вернулся минут через двадцать. Его лицо было серым, морщины дрожали. Он стоял передо мной, словно школьник, пойманный на лжи.
— Ну? — спросил я, вглядываясь в его глаза. — Что скажешь?
Он отвёл взгляд.
— Господин…
