Развод. Лишняя в любви. Второй не стану - Марика Мур

— «Не можешь»? — повторил я глухо, и в висках стукнуло так, будто кровь ударила молотком. — Ты или подтверждаешь, или нет.

Доктор сжал пальцы.

— Господин… если бы вы позволили, я хотел бы ещё время… ещё пару недель наблюдать. Возможно, это всё… преувеличено.

Я понял. Его уже напугали. Или подкупили. Анаит. Конечно же, Анаит.

— Кто к тебе приходил? — спросил я тихо, но так, что он вздрогнул.

— Никто, господин, — поспешил он. Но глаза его метнулись в сторону двери.

Я откинулся в кресле. Хотелось ударить. Хотелось заставить его сказать правду. Но я видел: он не осмелится. Не сейчас.

— Ступай, — сказал я наконец, сдерживая злость. — Но запомни: если солжёшь мне ещё раз — твоё имя станет прахом в этом городе.

Доктор поклонился так низко, что хрустнули кости, и поспешил уйти.

Я остался один. В груди клокотала ярость, в голове крутились слова: «слишком мало для срока». Ложь. Она врет. Все они врут. Алия, Анаит — они плетут сеть вокруг меня, как пауки, и я слишком долго позволял им обвивать меня этой липкой нитью.

Но хуже всего было то, что в этот момент я вспомнил лицо Марьяны. Её тихий, упрямый взгляд. Она никогда не играла. Даже когда била словами, как ножом, — это была правда. Горькая, но настоящая.

А Алия… сладкий яд.

Я сжал кулаки и поднялся. Нет, я не дам им уничтожить меня. Не дам им коснуться её.

Но доказательств у меня всё ещё не было.

Когда я вышел из кабинета, коридоры были уже давно пусты, только фонари под потолком отбрасывали длинные жёлтые тени на мрамор. Я шёл к её спальне, и каждый шаг отдавался в груди тяжёлым ударом. Я знал: сейчас делаю то, чего сам себе запретил. Мужчина моего рода не открывается женщине. Тем более — не русской. Тем более — той, кто мечтает сбежать.

Но я больше не мог держать это в себе.

Я остановился у её двери. На секунду показалось, что внутри тишина глуше, чем в остальных комнатах дома. Там была она. Моя Марьяна. Жена по закону и — что хуже всего — та, чьё присутствие невыносимо и необходимо одновременно.

Я толкнул дверь. Скрип дерева резанул по ночи, и мне показалось, что даже стены обернулись.

Она поднялась на подушках, свет лампы не был зажжён, но луна из окна очертила её лицо. Взгляд — настороженный, твёрдый. Такой, будто я ворвался и уже давно стал врагом.

Я закрыл за собой дверь и остался стоять. Слова застряли, и это было хуже пытки.

— Я должен знать правду, — произнёс я наконец. Голос был ниже, чем обычно. — И, похоже, единственная, кто сможет сказать её, — это ты.

* * *

Ночь. Сон не приходил, и я снова гоняла по кругу мысли: как отсюда уйти? есть ли дорога? кто враг, а кто союзник? Я лежала неподвижно, но внутри всё было натянуто, как струна.

И вдруг — дверь.

Она открылась, как будто кто-то выломал её, но без шума. Я знала эти шаги. Мой муж изволил меня навестить.

Кемаль вошёл. В темноте казался выше, шире. Тяжёлый, опасный. Я села, сердце колотилось так, что казалось — он услышит.

— Я должен знать правду, — сказал он, а я едва могла слышать его, в ушах звенело и голова кружилась.

Я не поняла сразу.

— Какую ещё правду? — мой голос прозвучал чужим.

Он сделал несколько шагов ближе. И впервые за всё время я увидела в нём не только силу, но и что-то другое — усталость. Будто он сам тонет.

— Алия, — произнёс он, и имя повисло в воздухе, как яд. — Она говорит, что носит моего ребёнка. Но я не верю.

Я сжала пальцы в простыне.

— Почему ты говоришь это мне? — спросила я тихо. — Что я могу знать?

Он подошёл ближе, так, что я чувствовала тепло его тела.

— Потому что ты не умеешь лгать, — сказал он. — Ты режешь словами, как ножом, но ты не врёшь. Никогда.

Я не знала, что ответить. Внутри было всё: и облегчение от того, что он сомневается в Алие, и страх — потому что он стоит здесь, в моей спальне, среди ночи.

— Если не веришь ей… — я замялась, — почему не выгонишь её?

Он горько усмехнулся.

— Потому что я связан. Её отец — человек, с которым даже я не могу вести войну. Пока не могу.

Я впервые за долгое время увидела, как он сбрасывает маску. И это было страшнее всего.

Я молчала. Он стоял слишком близко, и мне казалось — если вдохну глубже, коснусь его грудью. Сердце билось так, что отдавало в виски.

— Ты сама изменилась, — тихо сказал он, и в темноте это прозвучало почти обвинением. — Я вижу. Устаёшь, теряешь силы. Скажи, что с тобой?

Я сглотнула. Внутри всё сжалось от ужаса: ведь я сама знала ответ, хотя ещё не смела произнести его. Эти приступы тошноты, головокружение, внезапная слабость — я знала, что это значит. Но сознаться в этом ему — значит, поставить на карту всё.

— Ничего, — выдохнула я. — Просто усталость. Слишком много всего. Слишком много боли, слишком много... людей вокруг, которые желают мне зла.

Он резко подался вперёд, нависая надо мной, и глаза его сверкнули, словно в них зажгли лампу.

— Усталость? — повторил он. — Это ложь. Ты дрожишь, у тебя лицо бледнее, чем у мраморных статуй в зале. Ты думаешь, я не вижу?

— Это стресс, — перебила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя руки сжимали простыню так, что побелели костяшки пальцев. — Постоянные нападки. Взгляды. В этом доме я словно живу в клетке, и если я выгляжу плохо — причина в этом, а не в том, что ты сейчас надумал.

Слово «надумал» прозвучало резче, чем я хотела. Но он уловил оттенок.

— То есть ты отрицаешь? — произнёс он хрипло. — Отрицаешь даже для себя?

Я отвела взгляд в сторону, к окну, за которым качались пальмы в ночном ветре. В груди всё рвалось наружу: страх, отчаяние, и ещё что-то запретное, что я так боялась в себе признать.

— Я не дура, Кемаль, — сказала я холодно. — Я понимаю, что не могу позволить себе мечтать.

Я почти услышала, как в нём что-то хрустнуло от этих слов.

Он медленно сел на край моей кровати, и его рука почти коснулась моей.

— А если ты не права? — прошептал он. — А если всё-таки