Развод. Лишняя в любви. Второй не стану - Марика Мур

— Марьяна… — в его голосе появилось что-то почти усталое. — Я не сказал, что верю ей.

— Но ты и не сказал, что веришь мне, — я перебила его.

Он замолчал. И это молчание было хуже, чем любая открытая враждебность.

— Знаешь, что хуже всего? — я продолжала, чувствуя, как внутри меня закипает всё то, что я держала с утра. — Даже если завтра выяснится, что я права, что всё это была их грязная игра, — ты не станешь защищать меня по-настоящему. Ты будешь взвешивать, сравнивать, смотреть, выгодно ли тебе это.

— Это неправда, — тихо сказал он, но глаза его метнулись в сторону, будто он сам знал, что я попала в цель.

— Правда, — я произнесла холодно. — Потому что ты давно уже не тот, кого я знала.

Вечерний ветер слегка качнул ветви жасмина, и в этот момент он вдруг сел рядом, слишком близко, почти касаясь плечом.

— Я тот же, — сказал он, глядя куда-то в темноту сада. — Но тебе легче думать, что я изменился, чем признать, что ты всё ещё видишь во мне того, прежнего.

Я почувствовала, как сердце на секунду дрогнуло, но тут же сжала в себе это движение.

— Я вижу, — тихо сказала я. — И именно поэтому мне больно.

Он не ответил. Только наклонился чуть ближе, и я поняла — разговор на этом не закончен. Он будет продолжать, давить, проверять, пока не получит то, что хочет.

* * *

Кемаль

Я остаюсь один в кабинете до поздней ночи чаще всего после подобных стычек. Дом утихает, и тогда слышишь не служанок и не шепоты коридоров — слышишь свои собственные мысли, такие тяжёлые и предательские. Я сажусь в кресло, опускаю голову и слушаю, как далеко стучит сердце в груди. В такие часы любое малейшее шевеление ветки за окном кажется сигналом, каждое слово в воспоминаниях — приговором.

Сейчас в голове — не только вчерашняя буря. В голове — предвидение: что будут делать они дальше. Анаит — женщина старого мира, которая видит его чёрно-белым, и в её черном списке — чужаки. Алия — тихая, но проницаемая, умеющая плакать вовремя, надевать нужное лицо. Я видел этот театр, чувствовал гармонию их выступления. И мне не хочется быть зрителем.

Я думаю о ребёнке. Мысли о ребёнке — как тёплый плотный камень, который положили мне в ладонь и заставляют носить. Если это правда — и если она носит именно моё дитя — то всё меняет. Но если это ложь — если Алия просто инсценировала, если браслет оказался под подушкой по чужой вине — то тогда это заговор, сеть, выношенная и спущенная в ночь, рассчитанная на то, чтобы лишить меня не только спокойствия, но и женщины, которую я… странно, но основательно, не хочу терять.

Я вспоминаю, как всё произошло с Алией. Это было не планом. Это было короткое пересечение двух отрезков жизни — я на встрече по делу, она — там, где я был вынужден находиться… клуб. Бумаги моих деловых поездок, свет, музыка. Она была из тех, кто появляется в жизни как вспышка: красиво, ярко, но затем растворяется. Мы были вместе один раз — до брака, и это мой момент слабости, перед обещанием семье, которая не дала бы мне покоя, если бы я отказался. Отец её — человек с именем, с властью, с теми ногами, что шагают по судьбам других. Он сказал то, что не положено обсуждать. Я был вынужден жениться — не ради Алии, а ради порядка. Ради сохранения мира, который держал мою жизнь сложенной в несколько слоёв правил. В первую очередь мог пострадать не только я, но все мое окружение… Марьяна.

И вот теперь она говорит, что беременна. Она плачет, сжимает живот — и весь дом дрожит от её голоса. Я видел, как этот дом реагирует: готовность принять нового наследника, куча удивденных лиц и щебетание заговорщиков. Но в моём слердце звучит не радость, а натянутый струнный инструмент, который готов сорваться. Потому что я знаю, что Алия — возможно носит ребенка, не от меня. Я помню тот вечер, но я также знаю её привычки, знаю её прошлое. Я знаю, что глаза её гуляют куда угодно, что жизнь у неё была иной — не домашняя, не чистая. Кто-то подсунул ей миф о ребенке, кто-то подогнал идею про браслет. Это могло быть просто делом господства: заставить меня действовать, поставить меня в положение, где либо я защищаю «свою» честь и семью, беру вторую жену, подтверждая порядок, либо я защищаю Мариану и все наши старые законы рухнут.

Страх — это не только про потерю. Страх — это про то, что мои поступки могут сломать тех, кто мне важен. Я боюсь не только потерять Мариану как женщину, но и потерять себя в этой истории. Ведь я сделал выбор однажды: я женился, потому что так потребовали правила. Но Мариана была не тем выбором, который можно записать в свиток обязанностей. Она была моим слабым местом — тем, что я произвольно и сожжённой мукой позволил себе в минуты счастья. Она — моя память о том, что я когда-то мог быть другим. И теперь, когда её упирают спиной в угол, когда её обвиняют в том, чего она не делала, часть меня испытывает отчаяние, потому что я чувствую: если я ошибусь в оценке и поверю Анаит, я окончательно потеряю то, что было моим светом. А если я ошибусь в ту сторону, дам ей свободу, но накажут ребёнка, то кто я тогда — отец или просто человек, склонный на уступки? Я не могу дать себя вестись на эмоциях. Но эмоции уже давно идут вразрез с моей логикой.

Я вижу сценарии: Анаит сделает всё, чтобы возможному малышу, которого носит Марьяна не выжить — не обязательно убийство, но давление, закрытие доступа к врачам, моральный террор, чтобы женщина сама отказалась, чтобы дети «чистые» остались в роду, а такие как моя первая жена вымирали один за другим. Она не позволит чужой крови задержаться. У неё есть средства, связи, врачи, которые выполняют её заказы. Я знаю это по шорохам разговоров у себя в кабинете, по узким улыбкам людей, что боятся смотреть в глаза. Её разум хладен и рассчитан. Она не церемонится с судьбами, если судьи отрицательны. Она не даст зародиться тому, что по её расчёту должно быть уничтожено.

Я думаю о том, что я должен сделать сейчас. Паника — плохой советчик. Решительность —