Развод. Лишняя в любви. Второй не стану - Марика Мур

Я вздохнула. Медленно. Словно ныряя в воду.

— Потому что они хотят этого. Хаоса. Подставить. Выжить меня. Ты же знаешь, как Анаит ко мне относится.

— Я знаю, — сказал он тихо. — Но ты не ответила. Хотела ли ты сбежать?

— Если бы я хотела, я бы уже ушла, — холодно ответила я. — Я не дура. Я реалистка. От тебя не убежать. Всё под контролем. Даже воздух.

Он долго молчал. Смотрел.

А потом резко встал. Подошёл. Наклонился.

— Я разберусь. Но если хоть капля из того, что сказано, — правда... — он не договорил. Лишь смотрел. Тяжело. Слишком близко.

Я стояла. Молча. Не дрожала. Не просила.

Он вышел. А я осталась стоять. Среди обломков нового дня, который только начинался.

* * *

Кемаль

Я вошёл в комнату и сразу почувствовал, что воздух здесь уже был отравлен. Тётя стояла у окна, её глаза сверкали ледяным приговором. Алия — в слезах, с руками, прижатыми к животу, как будто она защищала не ребёнка, а играла роль. Они не говорили, они бросали слова, как ножи, каждое из которых должно было вонзиться в Марьяну.

Я смотрел на Марьяну. Она стояла прямо, но в её взгляде было что-то... настороженное, закрытое. Не мольба, не страх, а ожидание удара. И я знал — она готова. Это не взгляд виноватой женщины. Но и не взгляд той, кто ни на что не способен.

Тётя говорила быстро, злобно, с тем восточным напором, что ломает людей, а не убеждает их. Алия тихо всхлипывала, вставляя слова о боли, о страхе за ребёнка, о том, что Марьяна украла что-то ценное. Всё это выглядело слишком отточенным, слишком правильным. Словно они репетировали.

Я не поверил им полностью. Но и ей — тоже. Марьяна умела прятать свои намерения. Я видел, как она смотрит на ворота, как замолкает, когда я вхожу, как напрягается, когда я подхожу близко. Она хочет уйти. Сбежать. И это делает её способной на многое.

— Ты ведь понимаешь, Марьяна, — сказал я ровно, но с нажимом, — что если это правда, я не стану молчать.

Она не отвела глаз.

— И если это ложь, ты тоже не станешь молчать, Кемаль. В этом мы похожи.

Я почувствовал, как поднимается раздражение. Не от того, что она дерзит, а от того, что её слова слишком правдивы. Я мог бы приказать, мог бы надавить, мог бы заставить её признаться даже в том, чего не было. Но я хотел правды. Хотел поймать момент, когда она сломается или, наоборот, встанет против меня.

Тётя снова заговорила, требуя наказания. Алия всхлипывала всё громче. Но я поднял руку — и тишина упала в комнату.

— Я сам во всём разберусь, — сказал я медленно, переводя взгляд с одной на другую. — И вам лучше не мешать.

И в тот момент я понял, что эта игра только начинается.

И она опаснее, чем они думают.

Я смотрел на этот хаос, как на расплескавшуюся чашу вина — шум, запахи, слишком много лишних слов.

— Выйдите, — сказал я, и мой голос резанул воздух. — Мне нужно поговорить с женой.

Алия вскинулась, как обожжённая.

— Она тебе не жена! — сорвалось у неё. — Она хотела, чтобы я… чтобы наш ребёнок… — её голос надломился, и слёзы заблестели на щеках. — Она могла его убить!

Я перевёл взгляд на живот Алии, потом снова на её лицо. Медленно, спокойно, без лишних эмоций:

— Не потеряла же? — и чуть наклонил голову. — Выйти. Всем. Я сказал.

Тётя зашипела почти беззвучно, как старая кошка, и шагнула вперёд, но я поднял руку.

— Тётя, не заставляй меня повторять.

В комнате повисла тяжёлая пауза. Служанка за дверью задержала дыхание, будто боялась пошевелиться. И только Марьяна смотрела на меня тем самым взглядом, в котором не было покорности.

Алия всхлипнула, тётя прошла мимо, едва не задевая меня плечом, и их шаги стихли в коридоре. Дверь закрылась.

Я остался с Марьяной наедине.

Подошёл к окну, медленно, не спеша, давая ей время почувствовать тишину, которая навалилась на нас после их ухода.

Повернулся — она стояла в нескольких шагах от меня, будто не решаясь подойти ближе.

— Садись, — сказал я, указывая на низкий диван у стены.

Она не шелохнулась. Только чуть сильнее сжала пальцы, как будто в ладонях прятала свой ответ.

— Я сказал: садись, Марьяна. — Я не повысил голоса, но тон мой был таким, каким говорят приговоры.

Она села, но так, что между нами оставалась пустота, и я почувствовал, как эта пустота бесит меня больше, чем любые слова.

— Объясни, — начал я ровно. — Почему они говорят, что ты… — я чуть качнул головой, — что ты могла причинить вред Алие?

— Потому что им это удобно, — ответила она тихо, но твёрдо.

Я всмотрелся в её лицо. Ни дрожи в голосе, ни опущенных глаз. Только холодное, почти ледяное спокойствие.

— Удобно? — повторил я. — Значит, ты хочешь сказать, что они всё придумали?

— Я ничего не хочу сказать. Я говорю, как есть.

Я шагнул ближе.

— Как есть — это то, что я вижу, или то, что ты хочешь, чтобы я увидел?

Она выдержала мой взгляд.

— Вы видите то, что хотите.

Я усмехнулся краем губ.

— "Вы"? Мы снова на "вы"?

— А разве мы когда-то были по-настоящему на "ты"? — её слова ударили как камень в стекло.

На мгновение в комнате стало так тихо, что было слышно, как тянется ткань её платья, когда она скрестила ноги.

— Ты думаешь, я не знаю, что у тебя в голове? — спросил я уже мягче, но с таким нажимом, что её плечи чуть дрогнули. — Ты хочешь сбежать.

Она откинулась на спинку дивана и, не мигая, ответила:

— Прекрати это повторять. Я уже говорила, что не дура...

Я присел напротив, на низкий столик, так что между нами осталось меньше метра.

— Значит, ты всё ещё здесь… по своей воле?

— Нет, — спокойно ответила она. — По твоей.

Я смотрел на неё долго. Слишком долго. И с каждой секундой понимал, что её слова, как бы она их ни произносила, держат меня в странном, раздражающем напряжении.

— Ты моя жена, — произнёс я тихо, почти ласково, но в этой ласке было больше стали, чем в холодном лезвии ножа. — И по закону ты обязана быть со мной.

Она чуть склонила голову.

— Закон… — повторила она. — Интересно, Кемаль, а что по твоему закону делать с теми, кто тебя предаст?

Я прищурился.

— Ты считаешь, что предала меня?

— Я думаю, что у нас с тобой разные понятия о предательстве, — её